Английский перевод эпической поэмы Финляндии “Калевала” (1898)

John Martin Crawford, The Kalevala: The Epic Poem of Finland into English, vol. 1 (Cincinnati: The Robert Clarke Company, 1898). Find Vol. 2 here.

Ilmatar

A divine maiden of the air descends to undifferentiated waters. She becomes pregnant from the wind and a duck lays an egg on her leg. Incubating, it grows too hot to touch. When she flinches, it falls, and the world, sun, and moon are formed from the shards. Then comes her son, Väinämöinen, who sows the forests. And things take a turn for the worse. He gets into a contest with a wiseman from the North, captures him in a mire. As a last resort, the defeated offers his sister’s hand in marriage. But Aino would rather drown than wed Väinämöinen. And from her mother’s tears come the rivers, come the birches, come the cuckoos, who still sing these songs of sorrow.

Kullervo Cursing

Божественная дева воздуха спускается к цельным водам. Она беременеет от ветра, и утка откладывает яйцо на ее ногу. При созревании зародыша, оно становится таким горячим, чтобы до него не дотронуться. Когда дева случайно вздрагивает, оно падает, и из осколков образуются мир, солнце и луна. Затем приходит ее сын Вяйнямёйнен, который засевает леса. И все меняется к худшему. Он вступает в поединок с мудрецом с севера, затягивает его в трясину. В качестве последнего средства побежденный предлагает руку своей сестры. Но Айно скорее утонет, чем выйдет замуж за Вяйнямёйнена. И от слез ее матери появились реки, березы, кукушки, которые до сих пор поют эти печальные песни.

This is how the world begins in the Kalevala, Finland’s national epic poem, first published in the nineteenth century. Later in the text, there will be talking salmon, forest demons, wolves that stalk the deadlands, incest, suicide, and a mysterious artefact called the Sampo, forged by a legendary blacksmith, which acts like an anchor for the universe. After more than twenty-thousand lavish verses, the poem ends with modesty and apology: perhaps the singer droned on too long. And perhaps it was a wretched performance. If so, this could not be helped — he never had proper training. Maybe someone else will sing it better in the future.

Aino

Так начинается мир в “Калевале”, национальной эпической поэме Финляндии, впервые опубликованной в XIX веке. Позже в тексте появятся говорящий лосось, лесные демоны, волки, преследующие мертвые земли, инцест, самоубийство и таинственный артефакт Сампо, выкованный легендарным кузнецом, который служит якорем для вселенной. После более чем двадцати тысяч пышных стихов поэма заканчивается скромно и с извинениями: возможно, певец слишком долго выступал. И, возможно, его выступление было неважнецким. Если так, то с этим ничего нельзя поделать – он никогда не имел должной подготовки. Возможно, в будущем кто-то другой споет лучше.

Väinämöinen Playing the Kantele, study

Much like Homer’s Iliad and Odyssey, the Kalevala finds its roots in an oral tradition. During a period of famine and cholera in the early nineteenth century, the Finnish physician Elias Lönnrot travelled through Karelia, an ethnic region that now straddles the border of Finland and Russia. Here he heard folk singing, backed by an instrument called the kantele (a zither formed from pike bones in the Kalevala). Noticing common patterns and themes, Lönnrot began to transcribe the music, sorting the myths and lore intoned by local bards. The richness of this tradition almost defies description. Arhippa Perttunen (1769-1840), an important source for Lönnrot — who was supposedly undefeated in village song competitions — remembered fishing trips in his childhood as impromptu concerts that explained the cosmos. “They often sang all night hand in hand by the fire, and the same song was never sung twice”.

Как и “Илиада” и “Одиссея” Гомера, “Калевала” берет свое начало в устной традиции. В период голода и холеры в начале XIX века финский врач Элиас Лённрот путешествовал по Карелии, этническому региону, который сегодня находится на границе Финляндии и России. Здесь он услышал народное пение, сопровождаемое инструментом под названием кантеле (цитра, сделанная из костей щуки в “Калевале”). Заметив общие закономерности и темы, Лённрот начал переписывать музыку, сортируя мифы и предания, которые рассказывали местные барды. Богатство этой традиции почти не поддается описанию. Архиппа Перттунен (1769-1840), важный источник для Лённрота, который, как утверждается, не имел поражений на деревенских песенных конкурсах, вспоминал, как в его детстве рыбацкие походы превращались в импровизированные концерты, на которых рассказывалось о космосе. “Они часто пели всю ночь рука об руку у костра, и одна и та же песня никогда не исполнялась дважды”.

Here the history of Finland’s national poem becomes indistinguishable from the kind of myth-making it contains. Was Lönnrot unearthing the fragments of a single, scattered story? Or imposing cohesion where there was previously none? According to some, the physician pieced back together the fractured narrative, as if mending a bone, which had been shattered across the tongues of rural singers. “There was no problem of personal style”, writes the British translator Keith Bosley, “the ancient poetry which is now called Kalevala poetry has a single style transcending not only individual talent but even region and century”. Others, like the Finnish historian Timo Vihavainen, offer a more skeptical genealogy: “Finnish folklorists arrived at the conclusion that Kalevala had not been born in any particular part of Finland but on Elias Lönnrot’s writing table”.

Lemminkäinen's Mother

Здесь история национальной поэмы Финляндии становится неотличимой от того, какого рода мифотворчество она содержит. Раскапывал ли Лённрот фрагменты единой, разрозненной истории? Или создавал связность там, где ее раньше не было? По мнению некоторых, врач собрал воедино разрозненное повествование, словно сшивая кость, которая рассыпалась по языкам сельских певцов. “Не было проблемы личного стиля, – пишет британский переводчик Кит Босли, – древняя поэзия, которую сейчас называют поэзией Калевалы, имеет единый стиль, превосходящий не только индивидуальный талант, но даже регион и век”. Другие, например, финский историк Тимо Вихавайнен, предлагают более скептическую генеалогию: “Финские фольклористы пришли к выводу, что “Калевала” родилась не в какой-то конкретной части Финляндии, а на письменном столе Элиаса Лённрота”.

The impact of the Kalevala has been outsized, at home and abroad. Ending with an invocation of “the rising folk of Suomi” (the country’s name in Finnish), Lönnrot’s poem helped invent and recover the mythology of a people who had been under Swedish rule since the twelfth century and absorbed into the Russian Empire in 1809. Inspiring a revival of the Finnish language among educated, wealthy citizens, the Kalevala had a curiously democratizing effect, as the burgeoning interest in Finnish required crossing class lines to obtain linguistic proficiency. Beyond Fennoscandia, the Kalevala offered a blueprint for national becoming. Henry Wadsworth Longfellow based The Song of Hiawatha, his troublesome attempt to craft America’s “first” epic, on the meter of the Kalevala — a rhythm known as trochaic tetrameter, which sounds slightly stilted in English (and famously reserved by Shakespeare for fairy speech in A Midsummer Night’s Dream). It may come as no surprise, then, that J. R. R. Tolkien’s elvish was also inspired by the poem and its language. “It was like discovering a complete wine-cellar filled with bottles of an amazing wine of a kind and flavour never tasted before”, he wrote in a letter to the poet W.H. Auden.

Влияние “Калевалы” было огромным как внутри страны, так и за рубежом. Поэма Лённрота, заканчивающаяся призывом к “восходящему народу Суоми” (название страны на финском языке), помогла изобрести и восстановить мифологию народа, который с XII века находился под властью Швеции, а в 1809 году был поглощен Российской империей. Вдохновив возрождение финского языка среди образованных и состоятельных граждан, “Калевала” оказала необычайно демократизирующий эффект, поскольку растущий интерес к финскому языку требовал преодоления классовых различий, чтобы овладеть им. За пределами Фенноскандии “Калевала” предлагала план национального становления. Генри Уодсворт Лонгфелло положил в основу “Песни о Хиавате”, своей трудной попытки создать “первый” американский эпос, ритм “Калевалы” – ритм, известный как трохаический тетраметр, который в английском языке звучит несколько скованно (и который, как известно, Шекспир зарезервировал для речи фей в “Сне в летнюю ночь”). Поэтому неудивительно, что эльфийский язык Дж. Р. Р. Толкиена также был вдохновлен поэмой и ее языком. “Это было похоже на открытие полного винного погреба, наполненного бутылками удивительного вина такого сорта и вкуса, который никогда не пробовали раньше”, – писал он в письме к поэту У. Х. Одену.

After eleven song-collecting field trips, Lönrott published a version of the Kalevala in 1835 and a revised, expanded edition in 1849. The text led to an outpouring of paintings by Akseli Gallen-Kallela (1865-1931), Robert Wilhelm Ekman (1808-1873), and Joseph Alanen (1885-1920) — and continues to inspire contemporary Finnish artists such as Hannu Väisänen (b. 1951) and Sirpa Alalääkkölä (b. 1964). John Martin Crawford first translated the Kalevala into English in 1888, a project that arose from his desire “to lay before the English-speaking people the full treasury of epical beauty, folklore, and mythology”. Noting that Finnish is a language where “every word [is] connected with the powers and elements of nature”, his preface describes the “great care” taken “in rendering these finely shaded verbs”.

После одиннадцати полевых поездок с целью сбора песен Лёнротт опубликовал версию “Калевалы” в 1835 году и пересмотренное, расширенное издание в 1849 году. Этот текст вызвал излияние картин Аксели Галлен-Каллела (1865-1931), Роберта Вильгельма Экмана (1808-1873) и Йозефа Аланена (1885-1920) и продолжает вдохновлять современных финских художников, таких как Ханну Вяйсянен (р. 1951) и Сирпа Алаляяккёля (р. 1964). Джон Мартин Кроуфорд впервые перевел “Калевалу” на английский язык в 1888 году. Этот проект возник из его желания “представить англоговорящим людям всю сокровищницу эпической красоты, фольклора и мифологии”. Отметив, что финский язык – это язык, где “каждое слово связано с силами и стихиями природы”, он в своем предисловии описывает “большую осторожность”, предпринятую “при передаче этих тонко оттененных глаголов”.

Read the text above and find below a selection of images from a dedicated Kalevala collection at the Finnish National Gallery, including works by Joseph Alanen and Akseli Gallen-Kallela. You can purchase a copy of Keith Bosley’s recent English translation here.

Прочитайте текст выше и найдите ниже подборку изображений из специальной коллекции “Калевалы” в Национальной галерее Финляндии, включая работы Йозефа Аланена и Аксели Галлен-Каллела. Вы можете приобрести копию недавнего английского перевода Кита Босли здесь.

Timo Vihavainen turns over some pages in the history of Finnish-Russian relations

Тимо Вихавайнен листает страницы истории финско-российских отношений



It was in the first half of the 19th century that learned society first began to cherish the instinctive wisdom of the common people. For the romantic nationalists, it was now no longer only the noble savage who had access to true wisdom. Rather, it was advisable to search for the hidden treasures of the human mind in the collective wisdom of each nation. It was no longer believed that reason, good laws and rational conduct were all that was needed in order to build a happy society.
     In fact, the Enlightenment – all its arrogance notwithstanding – has never been able to offer humanity much more than decades of slaughter, ruins and tears. Even if one did not, like Thomas Carlyle, ask why one should be happy at all, this loss of faith in progress deprived the great European nations much of their self-satisfaction. At the same time it offered entirely new possibilities to ethnic groups that could not boast of a glorious history, advanced learning or polished manners.

Именно в первой половине XIX века образованное общество впервые стало бережно относиться к инстинктивной мудрости простых людей. Для романтиков-националистов теперь не только благородные дикари имели доступ к мудрости. Скорее, следовало искать скрытые сокровища человеческого разума в коллективной мудрости каждого народа. Больше не считалось, что разум, хорошие законы и рациональное поведение – это все, что необходимо для построения счастливого общества.
     На самом деле, Просвещение – несмотря на все его высокомерие – никогда не смогло предложить человечеству больше, чем десятилетия резни, руин и слез. Даже если не задаваться, подобно Томасу Карлайлу, вопросом, почему человек вообще должен быть счастлив, эта утрата веры в прогресс лишила великие европейские народы значительной части их самоудовлетворенности. В то же время она открыла совершенно новые возможности для этнических групп, которые не могли похвастаться славной историей, передовым образованием или отточенными манерами.

Kullervo with His Herds


     The Finns, like many other ‘young’ nations in Europe, did not have a developed literature in their own language – although they had had a literary language since the 16th century. Neither did they have a national history of their own, as distinct from the history of Sweden. From the point of view of the 18th-century Enlightenment, the case of the Finns was rather discouraging. It was possible to maintain that this people had, during the course of history, produced nothing remarkable. There was room for the suspicion – presented in a quasi-scientific guise – that history itself had proved that the Finns were incapable of producing treasures of culture, or of creating a state. The Kalevala, appearing in the heyday of romantic thinking, changed everything at a single blow.
     In creating the Kalevala – first published in 1835-36 – its compiler, Elias Lönnrot, gave to the nation a history, great literature and even a new variety of literary language, as distinct from the existing religious and juridical versions. There was no more room for doubting the Finns’ inborn abilities – at least, this was what the proponents of Finnish nationalism thought. In fact, creating national eposes was much more remarkable than adopting and pursuing rational ideas, which had neither deeper wisdom nor personal nature and were therefore quite uninteresting. With the Kalevala, the Finns were elevated to the same level as the other nations, which had created their national eposes: the Sumerians and the ancient Greeks, to mention just two. The Russians had also begun collecting bylinas, Russian-language folk poems – which, coincidentally, were found in the same territory as the poetry of Kalevala – but it was questionable whether a cohesive Russian national epos existed.

Финны, как и многие другие “молодые” народы Европы, не имели развитой литературы на своем родном языке – хотя литературный язык у них существовал с XVI века. Не было у них и собственной национальной истории, в отличие от шведов. С точки зрения Просвещения XVIII века, финский феномен был довольно обескураживающим. Можно было утверждать, что этот народ в ходе истории не произвел на свет ничего выдающегося. Оставалось место для подозрения – представленного в квазинаучном обличье, – что сама история доказала неспособность финнов произвести сокровища культуры или создать государство. “Калевала”, появившаяся в период расцвета романтического мышления, махом все изменила.
     Создав “Калевалу”, впервые опубликованную в 1835-36 годах, ее составитель Элиас Лённрот подарил народу историю, великую литературу и даже новую разновидность литературного языка, отличную от существующих религиозных и юридических версий. Больше не было места для сомнений во врожденных способностях финнов – по крайней мере, так считали сторонники финского национализма. На самом деле создание национального эпоса было гораздо более примечательным, чем принятие и преследование рациональных идей, которые не имели ни глубинной мудрости, ни личного характера и потому были совершенно неинтересны. С “Калевалой” финны были подняты на один уровень с другими народами, создавшими свои национальные эпосы: шумерами и древними греками, и это только два примера. Русские также начали собирать былины, русскоязычные народные стихи, которые, по совпадению, были найдены на той же территории, что и поэзия “Калевалы”, но существование целостного русского национального эпоса было сомнительным.


     The idea of the Kalevala as a cohesive epic product of the Finnish nation attained great popularity in the 19th century. Various scholars who practised comparative research founded their judgment of the Finns on the poetry of Kalevala, which soon became available in many languages. The character of the Finns, as reflected in Kalevala, was considered by most observers to be remarkably peace-loving. There was very little armed battle in the Kalevala; people preferred to compete in singing and witchcraft rather to resorting to violence.
     Nineteenth-century Russian scholars rather unanimously considered that the Kalevala reflected a very primitive state of society, where larger administrative and military units were absent. It did not, in their opinion, witness to an ability to create a state in the future either. For such Slavophiles as A.F. Hilferding and Nikolai Danilevsky, the conclusion was clear: the Finns were doomed to remain under Russian domination because they were not able to form a state. They also believed that the Finns were constitutionally unable to create a great culture of their own, but – this they benevolently granted – they could well be used as ‘ethnographic material’ for the Russian empire and thus contribute usefully to world history.
     Finnish nationalist scholars, especially in the first decades of the 20th century, began to find in Kalevala heroic themes, vestiges of catholicism and other ‘Western’ influences. This led them to induce that the runes of Kalevala had been born not in eastern Karelia, where they were collected, but in western Finland. This theory of an ‘eastern refrigerator’, whose primitive surroundings had preserved the ancient treasures of the more developed western Finland, was quite widely adopted. In the Soviet Union this theory was used for quite distinct political purposes.
     In general, the issue of the origins of Kalevala became highly political in Soviet Russia. This happened especially during the ‘great turn’ of 1929-30, when apolitical scholars were ousted from the Soviet scholarly institutes and everything began to be seen and explained in terms of class-struggle. A champion of class-based ideas, the academician Nikolai Marr, reigned supreme in Soviet linguistics. He explained that every language had a class nature. This implied that it was not relevant to consider that cognate languages somehow belonged together. In fact, he inferred, languages attracted and repelled each other in terms of class.

 Идея “Калевалы” как целостного эпического произведения финского народа приобрела большую популярность в XIX веке. Различные ученые, занимавшиеся сравнительными исследованиями, основывали свои суждения о финнах на поэзии “Калевалы”, которая вскоре стала доступна на многих языках. Характер финнов, отраженный в “Калевале”, большинство наблюдателей считали удивительно миролюбивым. В “Калевале” было очень мало вооруженных сражений; люди предпочитали состязаться в пении и колдовстве, а не прибегать к насилию.
     Русские ученые XIX века довольно единодушно считали, что “Калевала” отражает очень примитивное состояние общества, в котором отсутствовали крупные административные и военные единицы. По их мнению, она также не свидетельствовала о способности создать государство в будущем. Для таких славянофилов, как А.Ф. Гильфердинг и Николай Данилевский, вывод был очевиден: финны обречены оставаться под русским господством, поскольку не способны создать государство. Они также считали, что финны конституционно не способны создать собственную великую культуру, но – это они благосклонно признавали – они вполне могут быть использованы в качестве “этнографического материала” для Российской империи и таким образом внести полезный вклад в мировую историю.
     Финские националистические ученые, особенно в первые десятилетия XX века, стали находить в “Калевале” героические темы, следы католицизма и других “западных” влияний. Это привело их к выводу, что руны Калевалы родились не в восточной Карелии, где они были собраны, а в западной Финляндии. Эта теория о “восточном холодильнике”, примитивное окружение которого сохранило древние сокровища более развитой западной Финляндии, получила довольно широкое распространение. В Советском Союзе эта теория использовалась в совершенно иных политических целях.
     В целом, вопрос о происхождении “Калевалы” приобрел в Советской России ярко выраженный политический характер. Особенно это произошло во время “великого перелома” 1929-30 годов, когда из советских научных институтов были изгнаны аполитичные ученые, и все стало рассматриваться и объясняться в терминах классовой борьбы. В советской лингвистике господствовал поборник классовых идей академик Николай Марр. Он объяснял, что каждый язык имеет классовую природу. Из этого следовало, что не следует считать, что однокоренные языки каким-то образом принадлежат друг другу. На самом деле, по его мнению, языки притягиваются и отталкиваются друг от друга по классовому признаку.

     At this time, the Autonomous Socialist Soviet Republic of Karelia (the area also known as Russian or eastern Karelia) was ruled by Finnish communists who had fled from Finland during the abortive Finnish revolution of 1918. The Finns had introduced the literary Finnish language in Karelia, and now they faced a dilemma: should they submit to the linguistic norms of bourgeois Finland, or should they follow a class-based orientation and begin to adopt the linguistic innovations of their class brethren, the Russians? The foremost researcher of the Finno-Ugric languages in the Soviet Union, D.V. Bubrich, considered that the solution was evident and unavoidable: the Finnish language – a bourgeois one – should be rejected in Karelia and replaced by the heavily Russified Karelian dialect which was spoken by the local population. The non-bourgeois nature of the Karelian language (as Bubrich preferred to call it) was above all suspicion and readily adopted elements of Russian – the truly proletarian dominant language of Soviet Union, the Fatherland of the toilers of the world!
     For Bubrich, who wanted to liquidate the Finnish language in Karelia, the theory about the origins of Kalevala became a weighty argument. If Kalevala was not created by the Karelians, but just preserved there like fish in a refrigerator, then there was one argument less for those who advocated the use of Finnish in eastern Karelia. The Kalevala was Finnish, and that was that. Apart from class, there was nothing that really united or divided the Finns and the Karelians. The dominant Finnish minority in eastern Karelia fought back and stressed Kalevala’s Karelian, as well as Finnish, nature. At the end they were defeated, even though they tried to Russify their Finnish as much as possible, in a desperate effort to survive.

В это время Автономная Социалистическая Советская Республика Карелия (территория, известная также как русская или восточная Карелия) управлялась финскими коммунистами, бежавшими из Финляндии во время неудачной финской революции 1918 года. Финны ввели в Карелии литературный финский язык, и теперь перед ними встала дилемма: подчиниться ли им языковым нормам буржуазной Финляндии или же следовать классовой ориентации и начать перенимать языковые новшества своих собратьев по классу – русских? Крупнейший исследователь финно-угорских языков в Советском Союзе Д.В. Бубрих считал, что решение очевидно и неизбежно: финский язык – буржуазный – должен быть отвергнут в Карелии и заменен сильно русифицированным карельским диалектом, на котором говорило местное население. Небуржуазный характер карельского языка (как предпочитал называть его Бубрих) был выше всяких подозрений и с готовностью перенимал элементы русского – истинно пролетарского доминирующего языка Советского Союза, Отечества тружеников всего мира!
     Для Бубриха, который хотел ликвидировать финский язык в Карелии, теория о происхождении “Калевалы” стала весомым аргументом. Если “Калевала” не была создана карелами, а просто сохранилась там, как рыба в холодильнике, то у тех, кто выступал за использование финского языка в восточной Карелии, оставалось одним аргументом меньше. Калевала” была финской, и точка. Кроме классовой принадлежности, не было ничего, что действительно объединяло или разделяло финнов и карелов. Доминирующее финское меньшинство в восточной Карелии сопротивлялось и подчеркивало карельскую, а также финскую природу “Калевалы”. В конце концов они потерпели поражение, хотя в отчаянной попытке выжить пытались максимально русифицировать свой финский язык.


     From the beginning of 1938, the Finnish language was liquidated in the Soviet Union altogether. It was replaced by a Karelian literary language created under the guidance of Professor Bubrich. Some contemporaries quipped that he created a new language in three months, which was a world record not approached since the well-known history of the tower of Babel. Bubrich’s heroic effort was not crowned with success, however, and no wonder. Nobody could really speak the new language, and Bubrich himself was arrested, accused of sabotage.
     Bubrich’s fall from grace did not, however, mean that the Finnish language was reintroduced. And his theory about the origins of the Kalevala was rejected. In 1939 – with the Soviet Union was in a very belligerent mood – the anniversary of the Kalevala was celebrated in Russian and in a heavily Russified Karelian language. It was boldly stated that the Kalevala belonged completely to the Karelians and that the Finns – a totally alien people – had no share in it. Interestingly, the topics of the Kalevala now seemed heroic and warlike for the observers.
     In 1940, after the Soviet-Finnish Winter war, the Karelian language was abruptly abandoned in Soviet Karelia. It was once more replaced by the ordinary Finnish literary language, which had been rejected as bourgeois just some years ago. Now it was explained that eastern Karelia – which attained the status of a Soviet republic – was inhabited by a Karelian-Finnish people. The reasons for this unique linguistic revolution or series of linguistic upheavals were, of course political, but there were also unavoidable scholarly consequences. If there was a united Karelian-Finnish people, then it was unavoidable that the Kalevala was its product, because it was not possible to draw a line of distinction between the Finns and the Karelians.

С начала 1938 года финский язык в Советском Союзе был полностью ликвидирован. Его заменил карельский литературный язык, созданный под руководством профессора Бубриха. Некоторые современники говорили, что он создал новый язык за три месяца, что было мировым рекордом, к которому не приближались со времен известной истории Вавилонской башни. Однако героические усилия Бубриха не увенчались успехом, и неудивительно. Никто не мог толком говорить на новом языке, а самого Бубриха арестовали, обвинив в саботаже.
     Падение Бубриха не означало, однако, что финский язык был вновь введен в употребление. А его теория о происхождении “Калевалы” была отвергнута. В 1939 году – когда Советский Союз находился в очень воинственном настроении – юбилей “Калевалы” отмечался на русском и сильно русифицированном карельском языках. Было смело заявлено, что “Калевала” полностью принадлежит карелам и что финны – совершенно чужой народ – не имеют к ней никакого отношения. Интересно, что темы “Калевалы” теперь казались наблюдателям героическими и воинственными.
     В 1940 году, после зимней советско-финской войны, в Советской Карелии резко отказались от карельского языка. Его вновь заменил обычный финский литературный язык, который всего несколько лет назад был отвергнут как буржуазный. Теперь объяснялось, что восточная Карелия – получившая статус советской республики – населена карело-финским народом. Причины этой уникальной лингвистической революции или серии лингвистических переворотов были, конечно, политическими, но были и неизбежные научные последствия. Если существовал единый карело-финский народ, то неизбежно, что “Калевала” была его продуктом, потому что невозможно было провести разграничительную линию между финнами и карелами.


     The president of the new Karelian-Finnish Soviet Republic, Otto Wille Kuusinen, happened to be an enthusiastic amateur folklorist. In his address in the anniversary jubilee of 1949 he celebrated the Kalevala as the fruit of the joint creative effort of the Karelian-Finnish people. This people was not united, however. According to Kuusinen’s speech, the Kalevala actually belonged to the toiling classes of the Karelian-Finnish people and was created by them. As regards the exploiting classes, they had no share in the Kalevala and no right to speak in its name, as the Finnish nationalists were doing.
     In the meantime, Finnish folklorists arrived at the conclusion that that Kalevala had not been born in any particular part of Finland but on Elias Lönnrot’s writing table. By and by it was admitted that Lönnrot’s active role in creating the Kalevala had been decisive, even if he had added very few new verses that were totally his own writing.
     Thus the passions aroused by the question of the Kalevala’s national origins began to fade on both sides of the border. It was not until 1998 that a new Russian translation of the Kalevala was published. The translators, Eino Kiuru and Armas Mishin presented it as as epic compiled by Elias Lönnrot on the basis of ancient Karelian and Finnish folk songs.
     There is no longer a Soviet Union. There is no longer a Karelian-Finnish people. Of the once populous Finnish contingent in the Karelian republic only few remain. But the Kalevala remains, and interest towards it is flourishing both in Finland in north-western Russia.
     The Finns’ ability to run a sovereign state is no more in serious doubt, and the question of the relationship between the eastern Karelians and the Finns is interesting only for researchers, not for politicians. This is a happy state of affairs, and it may be assumed that the results of folkloristic study may nowadays be more objective than they were just a couple of generations ago.

Президент новой Карело-Финской Советской Республики Отто Вилле Куусинен оказался энтузиастом-любителем фольклора. В своем выступлении на юбилейном вечере 1949 года он прославил “Калевалу” как плод совместных творческих усилий карело-финского народа. Однако этот народ не был единым. Согласно речи Куусинена, “Калевала” на самом деле принадлежала трудящимся классам карело-финского народа и была создана ими. Что касается эксплуататорских классов, то они не имеют никакой доли в “Калевале” и не имеют права говорить от ее имени, как это делали финские националисты.
     Тем временем финские фольклористы пришли к выводу, что “Калевала” родилась не в каком-то конкретном уголке Финляндии, а на письменном столе Элиаса Лённрота. Со временем было признано, что активная роль Лённрота в создании “Калевалы” была решающей, даже если он добавил очень мало новых стихов, которые были полностью его собственным сочинением.
     Таким образом, страсти, вызванные вопросом о национальном происхождении “Калевалы”, начали утихать по обе стороны границы. Только в 1998 году был опубликован новый русский перевод “Калевалы”. Переводчики Эйно Киуру и Армас Мишин, представили ее как эпос, составленный Элиасом Лённротом на основе древних карельских и финских народных песен.
     Советского Союза больше нет. Нет больше карело-финского народа. От некогда многочисленного финского контингента в Карельской республике остались единицы. Но “Калевала” осталась, и интерес к ней процветает как в Финляндии, так и на северо-западе России.
     Способность финнов управлять суверенным государством больше не вызывает серьезных сомнений, а вопрос о взаимоотношениях между восточными карелами и финнами интересует только исследователей, но не политиков. Такое положение дел радует, и можно предположить, что результаты фольклористических исследований сегодня могут быть более объективными, чем всего пару поколений назад.

My encounter with the living Vainamoinen

ЭПОС «КАЛЕВАЛА» (onegaborg.eu)

Национальный финский эпос Калевала – FINNISH.RU

“Калевала” – “Республика” (karelia.ru)

Элиас Лённрот – Калевала читать онлайн и скачать бесплатно (libfox.ru)

By montrealexblog

Baratineur est une trouvaille pour un espion

Leave a Reply