Diallo Truth, Diallo Falsehood / Истина про Диалло, ложь про Диалло


For three months, the Diallo tragedy convulsed New York. But most accounts of it—the Times’s above all—were politically motivated distortions. The city is the worse for them.

В течение трех месяцев трагедия Диалло сотрясала Нью-Йорк. Но большинство рассказов о ней – прежде всего опубликованных в (Нью-Йорк) “Таймс” – были политически мотивированными искажениями. Городу от этого только хуже.

Heather Mac Donald Summer 1999 

Just after midnight on February 4, four New York City cops took 41 shots at an unarmed street peddler named Amadou Diallo and plunged the mayoralty of Rudolph Giuliani into crisis. Within a day, a powerful morality tale gripped the city and clung there for the next three months. It ran as follows: “The shooting of Amadou Diallo exposes the dark underbelly of Mayor Giuliani’s world-famous crime rout: a culture of police abuse that has struck universal fear into blacks and Hispanics and is now erupting into a broad-based multiracial protest movement.” Almost nothing in this tale was true. Residents of the city’s most crime-ridden neighborhoods are far more positive about the police than the press ever hinted. Empirical data show a police department more cautious with the use of force than at any time in recent history. And the obsessively covered protest movement consisted only of long-standing Giuliani foes, whose importance shriveled when the TV cameras decamped.

Сразу после полуночи 4 февраля четверо нью-йоркских полицейских сделали 41 выстрел в безоружного уличного торговца по имени Амаду Диалло и ввергли мэрию Рудольфа Джулиани в кризис. В течение одного дня по городу прокатилась история с мощным моральным зарядом. Она я не отпускала Нью-Йорк в течение следующих трех месяцев. Излагалась она следующим образом: “Расстрел Амаду Диалло обнажает темную изнанку всемирно известной борьбы мэра Джулиани с преступностью: культуру полицейского произвола, которая вселила всеобщий страх в чернокожих и латиноамериканцев и теперь выливается в широкое многорасовое движение протеста”. Почти ничего в этой истории не было правдой. Жители самых криминогенных районов города гораздо более позитивно относятся к полиции, чем об этом даже намекает пресса. Эмпирические данные показывают, что полицейский департамент более осторожен в применении силы, чем когда-либо в новейшей истории. А навязчиво освещаемое движение протеста состояло только из давних противников Джулиани, чья значимость съёживалось, как только телекамеры выключались.

The Diallo crisis was a manufactured one—an unparalleled example of the power of the press, and, above all, the New York Times, to create the reality it reports. Some people have good reason to resent the police; many more—especially minority New Yorkers—resent them precisely because of the false charges made by activists and echoed incessantly by the press. That’s why it’s critical to rebut the press’s mendacious morality tale from the ground up. The event that sparked the crisis was horrific. As February 4 began, an unmarked car carrying four undercover police officers from the elite Street Crime Unit cruised down Wheeler Avenue in the Soundview section of the Bronx. Under the Giuliani administration, Street Crime officers aggressively seek out illegal guns—dangerous work, but a key cause of the city’s breathtaking 75 percent drop in gun homicides since 1993. The four cops would have been briefed that night about a rash of shootings in the neighborhood, including the murder of a livery cabdriver. The unit was also looking for an armed rapist responsible for up to 51 assaults, including ten in the Soundview section, where he probably lived. The four officers have yet to disclose publicly what happened next; the following speculative account, compiled primarily by the New York Post’s crime reporter, rests on sources close to the case.

Кризис Диалло был сфабрикован и представляет собой беспрецедентный пример мощи прессы, и прежде всего “Нью-Йорк Таймс”, умеющей создавать реальность, о которой она же и сообщает. У некоторых людей есть веские причины для недовольства полицией; многие другие – особенно жители Нью-Йорка из числа меньшинств – относятся к ней именно именно так из-за необоснованных обвинений, выдвигаемых активистами и непрерывно повторяемых прессой. Вот почему так важно опровергнуть лживую мораль прессы с самого начала. Событие, вызвавшее кризис, было ужасным. В начале 4 февраля автомобиль без опознавательных знаков, в котором находились четверо полицейских в штатском из элитного подразделения по борьбе с уличной преступностью, проехал по Уилер-авеню в районе Саундвью в Бронксе. При администрации Джулиани сотрудники отдела по борьбе с уличной преступностью активно искали нелегальное оружие. Это была опасная работа, но она послужила основной причиной поразительного 75-процентного снижения числа убийств с применением огнестрельного оружия в городе с 1993 года. Четверо полицейских очевидно были проинформированы в тот вечер о серии перестрелок в этом районе, включая убийство водителя такси. Подразделение также искало вооруженного насильника, на счету которого числилось свыше 50 нападений, в том числе десять в районе Саундвью, где он, вероятно, жил. Четверо полицейских еще не рассказали публично о том, что произошло дальше; приводимый ниже спекулятивный рассказ, составленный в основном криминальным репортером газеты “Нью-Йорк пост”, опирается на источники, близкие к делу.

The cops spotted a slender man pacing nervously in the doorway and peering into the windows of 1157 Wheeler, a small brick apartment building. Officers Sean Carroll and Edward McMellon got out of the car, identified themselves as police, and asked the man to stop. Instead, 22-year-old Amadou Diallo, a peddler of bootlegged videos and tube socks on Manhattan’s East 14th Street, continued into the vestibule and tried to get inside the building’s inner door. Diallo had recently filed a wildly false application for political asylum, claiming to be a Mauritanian victim of torture orphaned by the government security forces. In fact, he was a Guinean with two well-off and living parents. He had reason, therefore, not to welcome encounters with authorities. The two cops ordered Diallo to come out and show them his hands. Turning away, Diallo reached into his pocket and pulled out what Carroll thought was a gun. “Gun!” Carroll shouted. “He’s got a gun!” McMellon, who’d followed Diallo up the stairs, feared he was in point-blank danger and shot at Diallo three times before stepping backward, falling off the steps, and breaking his tailbone. Carroll, seeing McMellon down and thinking he’d been shot, opened fire. As bullets ricocheted into the street, the other two cops concluded that a firefight was under way. They jumped out of the car and began shooting at the figure crouched in the vestibule. Diallo hadn’t fallen prone, according to the cops’ lawyers, because the nine-millimeter copper-jacketed bullets passed through him cleanly without bringing him down.

Полицейские заметили худощавого мужчину, нервно шагавшего у подъезда и заглядывавшего в окна небольшого кирпичного жилого дома номер 1157 по улице Уилер. Шон Кэрролл и Эдвард МакМеллон вышли из машины, представились полицейскими и попросили мужчину остановиться. Вместо этого 22-летний Амаду Диалло, торговец видеофильмами и носками без пятки на 14-й Восточной улице Манхэттена, прошел в вестибюль и попытался войти в здание. Диалло недавно подал грубо сляпанное прошение о предоставлении политического убежища, утверждая, что он жертва пыток из Мавритании, оставшийся сиротой в результате действий правительственных сил безопасности. На самом деле он был гвинейцем с двумя обеспеченными и живыми родителями. Конечно у него были причины избегать встреч с властями. Двое полицейских приказали Диалло выйти и показать им руки. Отвернувшись, Диалло полез в карман и достал то, что Кэрролл принял за пистолет. “Пистолет!” крикнул Кэрролл. “У него пистолет!” МакМеллон, который следовал за Диалло по лестнице, испугался, что ему угрожает опасность, и выстрелил в Диалло три раза, после чего отступил назад, упал со ступенек и сломал копчик. Кэрролл, увидев, что МакМеллон упал, и решив, что в него стреляли, открыл огонь. Когда пули отрикошетили на улицу, двое других полицейских решили, что идет перестрелка. Они выскочили из машины и начали стрелять по фигуре, скрючившейся в вестибюле. По словам адвокатов полицейских, Диалло не упал, потому что девятимиллиметровые пули с медной оболочкой прошли сквозь него, не сбив его с ног.

When the shooting stopped, eight to ten seconds later, the officers had fired a total of 41 rounds, 19 of which had hit Diallo, perforating his aorta, spinal cord, lungs, and other organs. Two of the officers had emptied their 16-bullet magazines. When they searched Diallo’s body to retrieve his gun, they found only a black wallet and a shattered beeper in a pool of blood. Officer Carroll wept. The killing of Amadou Diallo was an unmitigated tragedy, demanding close investigation into police training procedures, to see if any feasible safeguards could have prevented it. But nothing in the police department’s recent history suggests that it was part of a pattern of excessive force. Nothing that is known of the case to date suggests that the shooting was anything but a tragic mistake; the officers acted in the good-faith, though horribly mistaken, belief that they were under deadly threat. “The majority of officers, because they’re not in combat often, feel extreme fear,” explains Robert Gallagher, a former Street Crime Unit officer and one of the most decorated detectives in history. “They saw Diallo acting suspiciously, and if one officer says ’gun,’ the rest will believe him. In the exchange of gunfire, nothing in your mind says: ’I want to kill this man.’”

Когда через восемь-десять секунд стрельба прекратилась, полицейские произвели в общей сложности 41 выстрел, 19 из которых попали в Диалло, пробив ему аорту, спинной мозг, легкие и другие органы. Двое из офицеров опустошили свои магазины на 16 патронов. Когда они обыскали тело Диалло, чтобы забрать его оружие, они нашли только черный бумажник и разбитый пейджер в луже крови. Офицер Кэрролл плакал. Убийство Амаду Диалло стало трагедией, не имеющей аналогов, и требует тщательного изучения процедур подготовки полицейских, чтобы выяснить, могли ли какие-либо возможные меры предосторожности предотвратить его. Но ничто в новейшей истории полицейского департамента не указывает на то, что это было частью модели чрезмерного применения силы. Ничто из того, что известно об этом деле на сегодняшний день, не позволяет предположить, что стрельба была чем-то иным, кроме как трагической ошибкой; офицеры действовали добросовестно, хотя и ужасно ошибались, полагая, что им угрожает смертельная опасность. “Большинство офицеров, поскольку они не часто бывают в бою, испытывают сильный страх”, – объясняет Роберт Галлахер, бывший сотрудник отдела по борьбе с уличными преступлениями и один из самых награжденных детективов в истории. Они видели, что Диалло ведет себя подозрительно, и если один офицер скажет “пистолет”, остальные ему поверят”. Во время перестрелки ничто в голове не говорит: “Я хочу убить этого человека””.

Every available fact about the New York Police Department shows how atypical the Diallo shooting was. After three years of steady decline, the cops’ use of deadly force was far lower last year than in 1993, the final year of Mayor David Dinkins’s administration, currently hailed as a paradigm of peace. In 1998, less than 1 percent of the department used their weapons, 25 percent below the 1993 number. Shootings per officer dropped 67 percent from 1993 to 1998. Most impressively, even as police interaction with criminals has risen precipitously since the Dinkins administration, and even as the department has grown by 36 percent, both the absolute number of police killings and the rate of fatalities per officer has fallen. In 1993, the police made 266,313 arrests and killed 23 people, compared with 1998’s 403,659 arrests and 19 people killed. In 1990, one year into the allegedly golden Dinkins era, there were two and a half times more fatal shootings per officer than now, while, of course, New Yorkers were being murdered by civilians in record numbers. Today’s NYPD also looks restrained compared with the cops in other cities. Last year, New York’s fatal police shooting rate was 0.48 fatal shootings per 1,000 cops, compared with Philadelphia’s 0.72, Miami’s 2.01, and Washington, D.C.’s whopping 3.12. Washington’s trigger-happy and predominantly black cops fire their weapons seven times more often than New York’s, thus belying the endlessly repeated claim that a racially representative force is a more restrained force.

Каждый доступный факт о Департаменте полиции Нью-Йорка показывает, насколько нетипичным было убийство Диалло. После трех лет неуклонного спада применение полицейскими смертоносной силы в прошлом году было намного ниже, чем в 1993 году, последнем году правления мэра Дэвида Динкинса, который сейчас называют парадигмой мира. В 1998 году менее 1 процента полицейских применили оружие, что на 25 процентов ниже показателя 1993 года. С 1993 по 1998 год число случаев стрельбы на одного полицейского сократилось на 67 процентов. Самое впечатляющее, что даже несмотря на резкий рост числа случаев взаимодействия полиции с преступниками со времен администрации Динкинса и даже несмотря на 36-процентный рост департамента, абсолютное число убийств полицейских и количество смертельных случаев на одного полицейского снизилось. В 1993 году полиция произвела 266 313 арестов и убила 23 человека, тогда как в 1998 году было произведено 403 659 арестов и убито 19 человек. В 1990 году, в год якобы золотой эры Динкинса, на одного полицейского приходилось в два с половиной раза больше убийств со смертельным исходом, чем сейчас, при этом, конечно, ньюйоркцев убивали гражданские лица в рекордном количестве. Сегодняшняя полиция Нью-Йорка также выглядит сдержанной по сравнению с полицейскими в других городах. В прошлом году в Нью-Йорке на 1000 полицейских приходилось 0,48 смертельных выстрелов, в то время как в Филадельфии – 0,72, в Майами – 2,01, а в Вашингтоне – 3,12. Ненадежные и преимущественно черные полицейские Вашингтона стреляют в семь раз чаще, чем нью-йоркские, что опровергает бесконечно повторяемое утверждение о том, что расово репрезентативные силы – это более сдержанные силы.

Though the absolute number of civilian complaints rose between 1994 and 1996—concurrently with a growth in the force and greater outreach by the Civilian Complaint Review Board—the rate of civilian complaints per officer dropped by 20 percent. And over the last two years, the absolute number of complaints has declined as well, following Commissioner Howard Safir’s introduction of civilian complaints into the NYPD’s celebrated Compstat (computerized crime analysis) system. From the day he took office, Rudy Giuliani threatened the foundations of the liberal worldview—denouncing identity politics, demanding work from welfare recipients, and, above all, successfully fighting crime by fighting criminals, rather than blathering about crime’s supposed “root causes,” racism and poverty. It was a godsend for his opponents that the four officers who killed Diallo were white, allowing the incident to stand as proof of alleged departmental racism, the “dark side” (in The Economist’s triumphant headline) of Giuliani’s conquest of crime. Now it was payback time. The Clinton administration jumped in immediately, sending FBI agents and federal prosecutors to the Bronx to help the local district attorney investigate the shooting and probably to start building a federal case against the officers and the department as well. The president denounced police misconduct (implying that the Diallo officers were guilty of deliberate brutality or racism); Hillary Clinton, readying her New York Senate run, let it be known that she was consulting with local Democratic pols about the Diallo case. Both the U.S. Civil Rights Commission and the Justice Department announced investigations into the NYPD as a whole and the Street Crime Unit in particular; the Justice Department inquiry could ultimately—and preposterously—lead to damaging federal monitoring of the city’s police. The state attorney general started his own duplicative inquiry into the department’s stop-and-frisk practices. One Police Plaza has become a round-the-clock paperwork-processing center for the numerous investigations.

Хотя абсолютное число жалоб гражданских лиц возросло в период с 1994 по 1996 год одновременно с ростом численности личного состава и более активной работой Совета по рассмотрению жалоб гражданских лиц, количество жалоб гражданских лиц на одного сотрудника снизилось на 20 процентов. А за последние два года снизилось и абсолютное число жалоб, после того как комиссар Говард Сафир ввел жалобы гражданских лиц в знаменитую систему Compstat (компьютерный анализ преступности) полиции Нью-Йорка. Со дня своего вступления в должность Руди Джулиани угрожал основам либерального мировоззрения – отрицая политику идентичности, требуя работы от получателей социального обеспечения и, прежде всего, успешно борясь с преступностью путем борьбы с преступниками, а не болтовни о предполагаемых “первопричинах” преступности, расизме и бедности. Для его противников было счастьем, что четверо офицеров, убивших Диалло, были белыми, что позволило этому инциденту стать доказательством предполагаемого расизма в департаменте, “темной стороной” (в триумфальном заголовке The Economist) победы Джулиани над преступностью. Теперь настало время расплаты. Администрация Клинтона немедленно вмешалась, направив агентов ФБР и федеральных прокуроров в Бронкс, чтобы помочь местному окружному прокурору расследовать дело о стрельбе и, возможно, начать строить федеральное дело против офицеров и департамента. Президент осудил неправомерные действия полиции (подразумевая, что офицеры Диалло были виновны в преднамеренной жестокости или расизме); Хиллари Клинтон, готовящаяся баллотироваться в сенат Нью-Йорка, дала понять, что она консультируется с местными демократическими политиками по поводу дела Диалло. Комиссия по гражданским правам США и Министерство юстиции объявили о проведении расследований в отношении полиции Нью-Йорка в целом и отдела по борьбе с уличной преступностью в частности; расследование Министерства юстиции в конечном итоге может привести к нелепому федеральному контролю за деятельностью городской полиции. Генеральный прокурор штата начал свое собственное дублирующее расследование практики “стоп-энд-фриск”, применяемой департаментом. One Police Plaza превратилась в круглосуточный центр обработки документов для многочисленных расследований.

Meanwhile, Al Sharpton and other local activists were experimenting with various protest venues. Sharpton’s fellow reverend, Calvin Butts, announced a consumer boycott, whose relevance remained inscrutable. The Reverend Al finally settled on having his followers arrested for sitting in on police headquarters. His big break came when David Dinkins and Congressman Charles Rangel joined his protest and got their picture on the front page of the New York Times in plastic handcuffs. Bingo! The civil-disobedience campaign became an overnight sensation. A wider range of Giuliani antagonists—and a very occasional, much-cherished “celebrity,” such as Susan Sarandon—started showing up to be photographed and arrested. Not one objected to the vicious anti-police and anti-Giuliani rhetoric spewed out daily by Sharpton followers, nor did any shrink from linking arms with the city’s most noisome racial troublemaker, despite his recent conviction for slander in the notorious Tawana Brawley hoax. After the announcement of almost unprecedentedly severe second-degree murder indictments of the four officers, Sharpton and a coalition of left-wing labor leaders and Democratic activists organized a march across Brooklyn Bridge on April 15 to promote a hastily devised “Ten Point Plan” for police reform.

Тем временем Эл Шарптон и другие местные активисты экспериментировали с различными местами проведения протестов. Соратник Шарптона, преподобный Кельвин Баттс, объявил о бойкоте потребителей, смысл которого остался непонятным. В итоге преподобный Эл остановился на том, что его последователей арестовывали за то, что они сидели в штаб-квартире полиции. Его большой успех пришел, когда Дэвид Динкинс и конгрессмен Чарльз Рэнджел присоединились к его протесту и попали на первую полосу “Нью-Йорк Таймс” в пластиковых наручниках. Бинго! Кампания гражданского неповиновения в одночасье стала сенсацией. Все больше антагонистов Джулиани и очень редкие, очень желанные “знаменитости”, такие как Сьюзен Сарандон, стали появляться, чтобы их сфотографировали и арестовали. Никто не возражал против злобной антиполицейской и анти-Джулиани риторики, ежедневно извергаемой последователями Шарптона, и никто не уклонялся от общения с самым шумным расовым нарушителем спокойствия в городе, несмотря на его недавнее осуждение за клевету в нашумевшей мистификации Таваны Брейли. После объявления почти беспрецедентно суровых обвинений в убийстве второй степени, предъявленных четырем офицерам, Шарптон и коалиция левых лидеров профсоюзов и демократических активистов организовали 15 апреля марш через Бруклинский мост, чтобы продвинуть наспех разработанный “План из десяти пунктов” для реформы полиции.

The more Mayor Giuliani struggled against the net that ensnared him, the more entangled he became. When he burst out in impatience against the media’s infatuation with the plastic handcuff charade, his opponents happily denounced his alleged racial insensitivity. His repeated refusals to condemn the entire police department and his insistence on responding to emotion with fact earned him censure for rigidity. No press organ covered all this more obsessively (with the exception of local news channel New York One) than the New York Times. No mere observer of the unfolding events, the Times was a major player, enveloping the city in an inescapable web of anti-police Diallo coverage. In the first two months after the shooting, it ran a remarkable 3.5 articles a day on the case, climaxing on March 26—at the height of the Police Plaza protests and when news of the second-degree murder indictment was leaked—with a whopping nine stories. The paper buffed up Al Sharpton and glorified his protest movement. It covered Diallo’s burial with loving detail and sentimental drama worthy of Princess Di. Most important, the Times created a wholly misleading portrait of a city under siege—not by criminals, but by the police. In so doing, it exacerbated the police-minority tensions it purported merely to describe.

Чем больше мэр Джулиани боролся с опутывающей его сетью, тем сильнее он запутывался. Когда он нетерпеливо возражал против увлечения СМИ шарадой с пластиковыми наручниками, его оппоненты с радостью осуждали его якобы расовую бесчувственность. Его неоднократные отказы осудить весь полицейский департамент и его настойчивое желание отвечать на эмоции фактами вызвали осуждение за жесткость. Ни один печатный орган не освещал все это более навязчиво (за исключением местного новостного канала New York One), чем New York Times. Не просто наблюдая за разворачивающимися событиями, “Таймс” стала одним из главных игроков, окутав город неизбежной паутиной освещения антиполицейской деятельности Диалло. В первые два месяца после стрельбы газета публиковала о нем по 3,5 статьи в день, а 26 марта – в самый разгар протестов на Полицейской площади и когда стало известно о предъявлении обвинения в убийстве второй степени – выпустила девять материалов. Газета превозносила Эла Шарптона и прославляла его протестное движение. Похороны Диалло были освещены с любовными подробностями и сентиментальной драмой, достойной принцессы Ди. Самое главное, Times создала совершенно неверный портрет города, находящегося в осаде – не преступников, а полиции. Тем самым она усугубила напряженность между полицией и меньшинствами, которую она якобы просто описывала.

The unquestioned assumption of the Times’s coverage, as well as of the protests and government investigations, was that the Diallo shooting was a glaring example of pervasive police misconduct. But since in no way could the Diallo facts—the shooting of a peaceful, unarmed citizen—be shown to be typical of the department, the Times zeroed in on a different angle. The Street Crime Unit, and the NYPD generally, it claimed, were using the stop-and-frisk technique to harass minorities. The logic seemed to be that the same racist mentality that leads to unwarranted stop-and-frisks led the four officers to shoot Diallo. The day after the shooting, the Times announced its theme: “ELITE FORCE QUELLS CRIME, BUT AT A COST, CRITICS SAY.” Ten days later, the front page put it more bluntly: “SUCCESS OF ELITE POLICE FORCE UNIT EXACTS A TOLL ON THE STREETS.” Four days after that, another front-page article declared: “AFTER THE SHOOTING, AN ERODING TRUST IN THE POLICE” (big surprise, given the paper’s nonstop allegations of widespread police brutality); an op-ed article the same day by a lawyer who makes his living suing the police reiterated: “DAZZLING CRIME STATISTICS COME AT A PRICE.” Two days later, a front-page article in the Sunday Week in Review announced: “BEHIND POLICE BRUTALITY, PUBLIC ASSENT.” A later article was headlined: “IN TWO MINORITY NEIGHBORHOODS, RESIDENTS SEE A PATTERN OF HOSTILE STREET SEARCHES.” The burden of the series was that the Street Crime Unit stops minorities for “no reason,” creating terrible fear and resentment in the streets. Uproariously, the paper even suggested that African immigrants are in greater danger from New York police than from the security forces of their homelands.

Непременным допущением при освещении событий в “Таймс”, а также протестов и правительственных расследований было то, что стрельба в Диалло была ярким примером повсеместного неправомерного поведения полиции. Но поскольку факты, связанные с Диалло – стрельба в мирного, безоружного гражданина – никак не могли быть показаны как типичные для департамента, “Таймс” сосредоточилась на другом аспекте. Отдел по борьбе с уличной преступностью и полиция Нью-Йорка в целом, утверждала газета, используют метод “остановки и обыска” для преследования меньшинств. По логике вещей, тот же расистский менталитет, который приводит к необоснованным остановкам и обыскам, заставил четырех офицеров застрелить Диалло. На следующий день после стрельбы “Таймс” объявила свою тему: “ЭЛИТНЫЕ СИЛЫ ПОДАВЛЯЮТ ПРЕСТУПНОСТЬ, НО ЗА ЭТО ПРИХОДИТСЯ ПЛАТИТЬ, ГОВОРЯТ КРИТИКИ”. Десять дней спустя на первой полосе было написано более прямолинейно: “УСПЕХ ЭЛИТНОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ПОЛИЦИИ ВЛЕЧЕТ ЗА СОБОЙ ПОТЕРИ НА УЛИЦАХ”. Через четыре дня после этого еще одна статья на первой полосе гласила: “ПОСЛЕ СТРЕЛЬБЫ УСТРАИВАЕТСЯ НЕДОВЕРИЕ К ПОЛИЦИИ” (большой сюрприз, учитывая постоянные заявления газеты о широко распространенном полицейском произволе); в тот же день в редакционной статье юрист, зарабатывающий на жизнь судебными исками против полиции, повторил: “ЗА ОСЛЕПИТЕЛЬНУЮ СТАТИСТИКУ ПРЕСТУПЛЕНИЙ ПРИХОДИТСЯ ПЛАТИТЬ”. Два дня спустя статья на первой полосе воскресного Week in Review объявила: “ЗА ЖЕСТОКОСТЬЮ ПОЛИЦИИ – ОБЩЕСТВЕННОЕ ОДОБРЕНИЕ”. Более поздняя статья была озаглавлена: “В ДВУХ РАЙОНАХ, ГДЕ ПРОЖИВАЮТ МЕНЬШИНСТВА, ЖИТЕЛИ НАБЛЮДАЮТ КАРТИНУ ВРАЖДЕБНЫХ ОБЫСКОВ НА УЛИЦАХ”. Смысл серии заключался в том, что отдел по борьбе с уличными преступлениями останавливает представителей меньшинств “без всякой причины”, создавая ужасный страх и недовольство на улицах. Газета даже предположила, что африканские иммигранты подвергаются большей опасности от нью-йоркской полиции, чем от сил безопасности на их родине.

Unquestionably, the police under Mayor Giuliani have been using their stop-and-frisk power more aggressively than the Supreme Court opinion establishing the power contemplated. That’s true of police departments across the country, though. Unquestionably, too, an active use of stop-and-frisk risks alienating people, especially since many officers fail to show appropriate courtesy when no gun is found. That hardly means, however, that the police are stopping people at random. The Times’s own evidence shows something very far from randomness. The Street Crime Unit, the paper says, reported 45,000 frisks in the last two years and made 9,500 arrests, of which 2,500 were for illegal guns. That ratio—one arrest for every 4.7 stops; one gun for every 18 stops—looks pretty impressive, though admittedly the police may not be reporting all stops. Argues Columbia law professor Richard Uviller: “I don’t know of any other way to fight the war on handguns—the number-one crime problem in the U.S. today. A system that hits one in 20 is well within tolerance,” he maintains. “The ordinary stop-and-frisk is a minimal intrusion.” But to the Times, any unsuccessful frisks may be too many. Its gut feeling about the stop-and-frisk issue shone out clearly from a shocked statement in the February 15 “TOLL ON THE STREETS” article: “Nearly 40,000 people were stopped and frisked during the last two years simply because a street crime officer mistakenly thought they were carrying guns.” Why else would the police stop and frisk someone? Can the Times think that the police should only stop and frisk people who actually have guns—an impossible requirement?

Безусловно, полиция при мэре Джулиани применяет свои полномочия по остановке и задержанию более агрессивно, чем это предусматривалось решением Верховного суда. Впрочем, это справедливо для полицейских департаментов по всей стране. Безусловно, активное применение “остановки и обыска” также чревато отчуждением людей, тем более что многие полицейские не проявляют должной вежливости, когда оружие не найдено. Однако это вряд ли означает, что полиция останавливает людей наугад. Собственные данные “Таймс” свидетельствуют о том, что случайность весьма далека от случайности. Отдел по борьбе с уличной преступностью, пишет газета, за последние два года провел 45 000 досмотров и произвел 9 500 арестов, из которых 2 500 – за незаконное оружие. Такое соотношение – один арест на каждые 4,7 остановки; один арест оружия на каждые 18 остановок – выглядит довольно впечатляюще, хотя, возможно, полиция не сообщает обо всех остановках. Профессор права Колумбийского университета Ричард Увиллер утверждает: “Я не знаю другого способа вести войну с ручным оружием – проблему преступности номер один в США сегодня. Система, которая поражает одного из 20, вполне допустима”, – утверждает он. “Обычная остановка и обыск – это минимальное вторжение”. Но для “Таймс” все неудачные задержания могут быть слишком частыми. Ее интуиция в отношении проблемы “остановки и обыска” четко проявилась в шокирующем заявлении в статье “TOLL ON THE STREETS” от 15 февраля: “Почти 40 000 человек были остановлены и подвергнуты обыску за последние два года только потому, что офицер по борьбе с уличной преступностью ошибочно решил, что у них есть оружие”. Зачем еще полиции останавливать и обыскивать кого-то? Может быть, “Таймс” считает, что полиция должна останавливать и обыскивать только тех людей, у которых действительно есть оружие – невыполнимое требование?

Missing from the Times’s “simply because” conception is any sense of the danger that illegal guns pose or any recollection of the pre-Giuliani reality, when homicides topped 2,200 a year, compared with 633 in 1998. Richard Green, the leader of the Crown Heights Youth Collective, has not forgotten. “I’ve been to six young people’s funerals since January,” he says with frustration. “If the Street Crime Unit pats me down because I match a description, and the next guy they pat down has a gun, God bless them. I have a right to privacy, but you have an absolute right to your life and property.” The Times’s coverage of police-community relations had no space for leaders like the dreadlocked Green. Instead, the paper conferred glowing profiles on Lieutenant Eric Adams, a strident internal critic of the police; cartoonist Art Spiegelman, who produced a disgraceful New Yorker cover drawing of a jolly policeman aiming at citizen-shaped targets at a shooting gallery; and David Dinkins and Charles Rangel, who competed for the most extreme insults they could hurl at Mayor Giuliani and his crime record. Green has no tolerance for lawless police activity, but he has quite a different perspective on the NYPD’s efforts to get illegal guns off the street from anything the Times reflected. He recalls a young man shot to death in April inside a Brooklyn movie theater. “If I have to choose between the bad and the intolerable,” he says, “I’ll take the bad. The intolerable is the mother crying in front of the casket, the father telling me: ’You know, the emergency room tried really hard to save his life.’ If the mayor is doing something to stop this, God bless him.” Green dismisses the image of the Street Crime Unit as rogue cops itching for a fight. “Those guys are not coming from the Yankee game to beat up some guy. When the SCU comes to a community, they’re not there randomly. They’re there because a Compstat analysis showed high crime in the neighborhood.”

В концепции “просто потому что”, предложенной “Таймс”, отсутствует понимание опасности, которую представляет нелегальное оружие, или воспоминания о реальности до Джулиани, когда число убийств достигало 2200 в год по сравнению с 633 в 1998 году. Ричард Грин, лидер молодежного коллектива Краун-Хайтс, не забыл об этом. “С января я был на шести похоронах молодых людей”, – говорит он с досадой. “Если сотрудники отдела по борьбе с уличными преступлениями досматривают меня, потому что я подхожу под описание, а у следующего парня, которого они досматривают, есть пистолет, благослови их Бог. У меня есть право на частную жизнь, но у вас есть абсолютное право на вашу жизнь и собственность”. В материалах “Таймс”, посвященных отношениям между полицией и обществом, не нашлось места для таких лидеров, как дредовласый Грин. Вместо этого газета давала светлые характеристики лейтенанту Эрику Адамсу, яростному внутреннему критику полиции; карикатуристу Арту Шпигельману, который создал позорный рисунок на обложке New Yorker, изображающий веселого полицейского, целящегося в мишени в форме граждан в тире; Дэвиду Динкинсу и Чарльзу Рэнджелу, которые соревновались в том, кто больше оскорбит мэра Джулиани и его преступность. Грин не терпит беззакония со стороны полиции, но у него совсем другой взгляд на усилия полиции Нью-Йорка по изъятию нелегального оружия с улиц, чем тот, который отразила “Таймс”. Он вспоминает молодого человека, застреленного в апреле в кинотеатре в Бруклине. “Если мне придется выбирать между плохим и невыносимым, – говорит он, – я выберу плохое. Невыносимое – это мать, плачущая перед гробом, отец, говорящий мне: “Знаете, в отделении скорой помощи очень старались спасти ему жизнь”. Если мэр делает что-то, чтобы остановить это, да благословит его Бог”. Грин отвергает образ отдела по борьбе с уличной преступностью как полицейских-изгоев, жаждущих драки. Эти ребята приходят с игры “Янки” не для того, чтобы избить какого-то парня. Когда SCU приезжает в район, они там не случайно. Они приходят туда, потому что анализ Compstat показал высокий уровень преступности в районе”.

Many minority officers echo Green’s observation. Mubarak Abdul-Jabbar, now a transit coordinator for the police union, came up to the Bronx courthouse one windy morning in March to support the Diallo officers. Are the police targeting minorities? I ask him. “That’s a hard question,” Abdul-Jabbar says slowly. “Unfortunately, there’s a high rate of crime in black and Latino communities. The Street Crime Unit doesn’t go where there’s crime per se, but where there’s high crime. If there were high rates of crime in Bay Ridge, they’d be there. No one wants to admit the facts,” he adds, “that in black and Latino communities, senior citizens have to stay inside.” But are the police stopping too many people? “I don’t think the police stop and frisk too much,” muses Abdul-Jabbar. “The reality is, you have to stop and frisk; no one will announce to you that they have a gun.” Some officers undoubtedly make unjustified stops, but the Times rarely bothered to get the police’s side of the story (a February 11 article on the dilemma of deciding whether to use one’s gun, and a June 20 Sunday magazine article on the controversy over racial profiling were the exceptions). In early May, the bulletin board at the Street Crime Unit headquarters notified officers of the following series of armed robberies in the Bronx: 4/22/99 Blue Toyota 5 MB [male blacks] NFD [no further description] 4/23/99 Blue Toyota Uzi and .45 rev. 3 MB NFD 1 FB [female black] NFD 4/28/99 Blue Toyota MB 27, 5’6″, 210 lbs.

Многие офицеры из числа меньшинств разделяют мнение Грина. Мубарак Абдул-Джаббар, который сейчас является координатором по транзиту в профсоюзе полиции, пришел к зданию суда в Бронксе одним ветреным утром в марте, чтобы поддержать офицеров Диалло. Полиция преследует меньшинства? спрашиваю я его. “Это трудный вопрос”, – медленно отвечает Абдул-Джаббар. “К сожалению, в черных и латиноамериканских общинах высокий уровень преступности. Отдел по борьбе с уличной преступностью работает не там, где есть преступность как таковая, а там, где она высока. Если бы в Бэй Ридж был высокий уровень преступности, они были бы там”. Никто не хочет признавать факты, – добавляет он, – что в черных и латиноамериканских общинах пожилые люди вынуждены оставаться дома”. Но не останавливает ли полиция слишком много людей? “Я не думаю, что полиция останавливает и обыскивает слишком часто”, – размышляет Абдул-Джаббар. “Реальность такова, что вы должны останавливать и обыскивать; никто не объявит вам, что у него есть оружие”. Некоторые полицейские, несомненно, делают необоснованные остановки, но “Таймс” редко удосуживается узнать мнение полиции (исключение составляют статья от 11 февраля о дилемме принятия решения о применении оружия и статья в воскресном журнале от 20 июня о спорах по поводу расового профилирования). В начале мая доска объявлений в штаб-квартире отдела по борьбе с уличной преступностью известила офицеров о следующей серии вооруженных ограблений в Бронксе: 4/22/99 Синяя Тойота 5 MB [чернокожие мужчины] NFD [дальнейшее описание отсутствует] 4/23/99 Синяя Тойота Узи и .45 об. 3 MB NFD 1 FB [чернокожая женщина] NFD 4/28/99 Синяя Тойота MB 27, 5’6″, 210 фунтов.

These descriptions will be just the starting point for further observation and crime-pattern analysis. A broad-chested Street Crime Unit member from a family of police officers explains some possible additional guides. “We’re trained to look for things that don’t make sense,” he says: “people congregating, turning away fast, or holding or picking up their belts, like an off-duty police officer with a gun.” Even so, officers searching for the Toyota robbers may well stop some innocent drivers. Which is worse—stopping four innocent people on the basis of reasonable suspicion to make one arrest, or not making the arrest at all? A preliminary analysis of stop-and-frisk records in over 20 precincts last year disproves the charge that the police single out minorities for investigation. In fact, police frisk blacks at a lower rate than their representation in I.D.s by crime victims. Victims identified 71 percent of their assailants as black, but only 63 percent of all people frisked were black (and only 68 percent of all arrestees were black). Since the majority of crime is committed by minorities against minorities, inevitably the subjects of frisks will be minorities, too.

Эти описания будут лишь отправной точкой для дальнейшего наблюдения и анализа криминальной картины. Широкоплечий сотрудник отдела по борьбе с уличными преступлениями из семьи полицейских объясняет некоторые возможные дополнительные ориентиры. “Нас учат искать вещи, которые не имеют смысла”, – говорит он: “Люди скапливаются, быстро отворачиваются, держат или поднимают ремни, например, полицейский вне службы с оружием”. Несмотря на это, офицеры, разыскивающие грабителей Toyota, вполне могут остановить несколько невинных водителей. Что хуже – остановить четырех невинных людей на основании обоснованных подозрений для того, чтобы произвести один арест, или не производить арест вообще? Предварительный анализ записей о задержаниях и обысках в более чем 20 участках в прошлом году опровергает обвинение в том, что полиция отбирает меньшинства для расследования. На самом деле, полиция обыскивает чернокожих в меньшем количестве, чем их представительство в опознании жертвами преступлений. Жертвы назвали 71 процент нападавших чернокожими, но только 63 процента всех обысканных были чернокожими (и только 68 процентов всех арестованных были чернокожими). Поскольку большинство преступлений совершается меньшинствами против меньшинств, неизбежно, что субъектами досмотра будут также меньшинства.

In talking to city residents about the police, the Times found only resentment and suspicion. An article on March 21 on the model block program (see “How New York Is Winning the Drug War,” page 29) contained a characteristic touch. The paper had triumphantly discovered one of the city’s few neighborhoods to turn down the program, in which police cordon off and intensively patrol a street to keep drug dealers from returning. Noting that some residents doubted whether they could reduce crime and drug dealing on their own, the article quickly added: “These residents are not police boosters, . . . but they like drug dealers even less.” Phew, we might have thought they actually supported the police! The Times noted that these non-police boosters were worried “over well-publicized reports of brutality against . . . minority groups.” It did not stop to consider whether that publicity—its own reporting, in other words—was creating the fear it described. Undeniably, the sentiment the Times reported is real, and dangerous to the city’s social fabric. It also long predates the Giuliani administration. Through much of the nineteenth century, police would enter the Five Points area of lower Manhattan—the city’s most noisome Irish slum, with a homicide a night for 15 years—only in pairs, since they were so hated.

В разговорах с жителями города о полиции “Таймс” обнаружила лишь недовольство и подозрительность. Статья от 21 марта о программе “Образцовый квартал” (см. “Как Нью-Йорк побеждает в войне с наркотиками”, стр. 29) содержала характерный штрих. Газета с триумфом обнаружила один из немногих районов города, отказавшийся от программы, в рамках которой полиция оцепляет и интенсивно патрулирует улицу, чтобы не допустить возвращения наркодилеров. Отметив, что некоторые жители сомневаются в том, что им удастся самостоятельно снизить уровень преступности и наркоторговли, статья быстро добавила: “Эти жители не являются поклонниками полиции, … но они еще меньше любят наркоторговцев”. Фух, мы могли подумать, что они действительно поддерживают полицию! Таймс” отметила, что эти не поддерживающие полицию жители были обеспокоены “широко разрекламированными сообщениями о жестокости в отношении … групп меньшинств”. При этом газета не остановилась на том, чтобы рассмотреть вопрос о том, создает ли эта огласка – ее собственные репортажи, другими словами, – тот страх, который она описала. Бесспорно, настроения, о которых сообщила “Таймс”, реальны и опасны для социальной структуры города. Они также возникли задолго до администрации Джулиани. На протяжении большей части девятнадцатого века полиция входила в район Файв-Пойнтс в нижней части Манхэттена – самые шумные ирландские трущобы города, где в течение 15 лет происходило по одному убийству за ночь, – только парами, поскольку их так ненавидели.

But though this animus toward the police still exists, it is accompanied by goodwill in the very communities where the animus is thickest. “I think the community loves the police; the silent majority is happy,” says Street Crime Unit captain Harold Kohlmann, and most cops would agree. Had the Times visited a model block program one street away from where Diallo was shot, it would have found support for Kohlmann’s claim. One April afternoon, Dave Rivera was basking in the bright sun and smoking a cigarette on Elder Avenue, drug-infested until recently. Rivera has lived on the block for 25 years and works as superintendent in the building across the street. The model block program? “Everybody loves it,” he says in heavily accented English. “It’s good they’re here.” Having lived under a drug fiefdom, Rivera offers a street-eye view of what the police are up against: “Sometimes the police have to be a little rough, they have to play the game. If you be too nice . . . .” He shrugs meaningfully. Across the street, a slender 22-year-old with sunken cheeks and a red bandana around his head is leaning against a chain-link fence. Antonio Espinosa, a carpenter’s aide, looks like a prime target for police harassment, but somehow the cops have missed him. “I’ve never had a problem with the police,” he says in Spanish. “I believe if you do right, you won’t have a problem.”

Но хотя эта неприязнь к полиции все еще существует, она сопровождается доброжелательностью в тех самых сообществах, где эта неприязнь наиболее сильна. “Я думаю, что общество любит полицию; молчаливое большинство счастливо”, – говорит капитан отдела по борьбе с уличными преступлениями Гарольд Колманн, и большинство полицейских с ним согласны. Если бы “Таймс” посетила образцовую программу квартала, расположенную на одной улице от места, где был застрелен Диалло, она бы нашла подтверждение утверждению Кольмана. Однажды апрельским днем Дэйв Ривера грелся на ярком солнце и курил сигарету на Элдер-авеню, еще недавно кишащей наркотиками. Ривера живет в этом квартале уже 25 лет и работает суперинтендантом в здании через дорогу. Образцовая программа квартала? “Всем нравится”, – говорит он на английском с сильным акцентом. “Хорошо, что они здесь”. Ривера, проживший жизнь в наркотическом “вотчине”, предлагает свой взгляд с улицы на то, с чем сталкивается полиция: “Иногда полиция должна быть немного грубой, она должна играть в игру. Если вы будете слишком добры…”. Он многозначительно пожимает плечами. На другой стороне улицы стройный 22-летний парень с впалыми щеками и красной банданой на голове прислонился к ограде из цепей. Антонио Эспиноса, помощник плотника, выглядит как главная мишень для полицейского преследования, но почему-то полицейские его не замечают. “У меня никогда не было проблем с полицией”, – говорит он по-испански. “Я считаю, что если ты поступаешь правильно, то у тебя не будет проблем”.

Many people will find this law-and-order view naive. But naive or not, it has many proponents among minorities. Mario has come to a community meeting at the 43rd Precinct, where the Diallo shooting occurred, to ask the police to clean up a drug problem in his neighborhood. Does he think the police harass people? “Sometimes you’re in the wrong place at the wrong time, and people think you targeted them. I’m pretty sure that if you were home where you were supposed to be, nothing would happen to you.” The city’s recently retired chief of police, Louis Anemone, one of the most revered members of the department and a major catalyst in the Giuliani crime revolution, concurs: “Guys out there at 1 and 2 AM, stopped on street corners—they’re not your average Joe Citizen.” A constant Times theme was that people had “exchange[d] the fear of crime for a fear of the police,” as an April 2 editorial solemnly charged. Some people, mysteriously, haven’t picked up that terror. Asked if she feared the police, Freddie, a middle-aged woman attending the 43rd Precinct’s May community-council meeting, unhesitatingly answers, No. Are the police racist? “I don’t feel they’re racist. We have very good officers.” Pointing to her grandson and foster daughter, she says: “These two children, I try to teach them the police is their friend. When they come into the neighborhood, we talk, so they know they are there to help them.”

Многие сочтут этот взгляд на закон и порядок наивным. Но наивным или нет, у него много сторонников среди меньшинств. Марио пришел на собрание общины в 43-й участок, где произошла стрельба в Диалло, чтобы попросить полицию разобраться с проблемой наркотиков в его районе. Считает ли он, что полиция преследует людей? “Иногда ты оказываешься не в том месте и не в то время, и люди думают, что ты их преследуешь. Я уверен, что если бы вы были дома, где должны были быть, с вами бы ничего не случилось”. Недавно ушедший в отставку начальник полиции города Луис Анемон, один из самых почитаемых сотрудников департамента и главный катализатор революции Джулиани в борьбе с преступностью, согласен с этим: “Парни на улице в час и два часа ночи, останавливающиеся на углах улиц – это вам не среднестатистический гражданин Джо”. Постоянной темой “Таймс” было то, что люди “поменяли страх перед преступностью на страх перед полицией”, как торжественно утверждалось в редакционной статье от 2 апреля. Некоторые люди, загадочным образом, не заразились этим ужасом. На вопрос, боится ли она полиции, Фредди, женщина средних лет, присутствовавшая на майском собрании общественного совета 43-го участка, без колебаний отвечает: “Нет”. Являются ли полицейские расистами? “Я не считаю их расистами. У нас очень хорошие офицеры”. Указывая на своего внука и приемную дочь, она говорит: “Этим двум детям я стараюсь внушить, что полиция – их друг. Когда они приходят в район, мы разговариваем, чтобы они знали, что полиция готова им помочь”.

This view has advocates even on Wheeler Avenue, where Amadou Diallo was shot. Pushing a cart filled with laundry one day last April, a few houses down from Diallo’s former apartment, a boy named Eric says: “The police are here to protect us from bad guys and to stop the drug dealers. Before, parents couldn’t let their kids out.” Eric is no Pollyanna, however. “Some police are bad guys,” he adds judiciously. “They don’t know how to react against other people.” It turns out the Times had to work pretty hard to avoid people like this. A recent Justice Department study found that 77 percent of New York City blacks approve of the police, an astoundingly high number, considering the relentless anti-police propaganda of activists and the press. The Times tried desperately to neutralize this refutation of its own coverage by playing up the paltry 12 percent gap between black and white approval ratings. On the street, it’s not difficult to find a more nuanced view of police-citizen interactions than the Times’s simple aggressor-victim model. Sharit Sherrod, a 23-year-old inventory specialist, is standing in line at the 43rd Precinct to report a stolen car. He’s had friends who’ve been arrested, he says—not surprisingly, since he has many friends in the Bloods. “But I don’t run into the same problems with the police as the average black man,” he explains, “because I know how to talk to them. I don’t get an attitude, I don’t take it personally. A lot of my friends start cursing, but the way I look at it, the cops carry guns.”

Это мнение имеет сторонников даже на Уилер-авеню, где был застрелен Амаду Диалло. Однажды в апреле прошлого года мальчик по имени Эрик сказал: “Полиция здесь, чтобы защитить нас от плохих парней и остановить наркоторговцев. Раньше родители не могли выпустить своих детей на улицу”. Однако Эрик – не Поллианна. “Некоторые полицейские – плохие парни”, – добавляет он рассудительно. “Они не знают, как реагировать на других людей”. Оказывается, “Таймс” пришлось изрядно потрудиться, чтобы избежать таких людей. Недавнее исследование Министерства юстиции показало, что 77 процентов чернокожих жителей Нью-Йорка одобряют работу полиции, что является поразительно высоким показателем, учитывая неустанную антиполицейскую пропаганду активистов и прессы. Таймс” отчаянно пыталась нейтрализовать это опровержение своих собственных материалов, играя на мизерном 12-процентном разрыве между рейтингами одобрения чернокожих и белых. На улице несложно найти более тонкий взгляд на взаимодействие полиции и граждан, чем простая модель “Таймс” “агрессор-жертва”. Шарит Шеррод, 23-летний специалист по инвентаризации, стоит в очереди в 43-м участке, чтобы заявить об угоне машины. У него были друзья, которых арестовывали, говорит он, что неудивительно, поскольку у него много друзей в “Кровавых”. “Но у меня нет таких проблем с полицией, как у обычного чернокожего, – объясняет он, – потому что я знаю, как с ними разговаривать. Я не ведусь, не принимаю все близко к сердцу. Многие мои друзья начинают ругаться, но, как я смотрю на это, полицейские носят оружие”.

Sherrod is onto something. While there is no justification for the police treating peaceful citizens hostilely or rudely, police-citizen relations are a two-way street. Two 1998 studies for the National Institute of Justice found that citizens are more inclined to show the police disrespect than vice versa, and that the most powerful predictor of police disrespect is a citizen being disrespectful first. The nonstop coverage of the Diallo shooting has already increased the taunts thrown at the police on the street, escalating tensions. No claim of police harassment seemed incredible to the Times. A troubling article told of police harassment of students at Rice High School, a Catholic school; one boy alleged that an officer had accused him of personally knitting the school sweater vest he was wearing in order to pass as a student. Perhaps every teen regaling reporters with his police ordeals tells only the gospel truth, but on the streets you hear skepticism about such accounts. “I’m sure the students provoke the police,” sighs Lilliam Rosa, the youth coordinator for the Highbridge Unity Center in the South Bronx. “It’s the attitude of kids these days: no respect for the police or other adults.” Rosa’s students are nearly all from Catholic schools; in her youth group, they tell of “looking hard” at the police, whom, she says, they hate. “Then they say: ’What you looking at?’ and it makes the police suspicious.” The cops have stopped some boys in her group at night to check their backpacks for guns—not a bad policy, she thinks. “The police just check them, then let them go,” she says, “but most people react. Then the police react.”

Шеррод в чем-то права. Хотя полиция не имеет оправдания враждебному или грубому обращению с мирными гражданами, отношения между полицией и гражданами – это улица с двусторонним движением. Два исследования, проведенные в 1998 году для Национального института юстиции, показали, что граждане более склонны проявлять неуважение к полиции, чем наоборот, и что наиболее сильным предиктором неуважения со стороны полиции является то, что гражданин проявляет неуважение первым. Безостановочное освещение стрельбы в Диалло уже усилило насмешки в адрес полиции на улицах, что привело к эскалации напряженности. Ни одно утверждение о преследовании со стороны полиции не показалось Times невероятным. В тревожной статье рассказывалось о преследовании полицией учеников католической школы Rice High School; один мальчик утверждал, что офицер обвинил его в том, что он лично связал жилетку для школьного свитера, в который был одет, чтобы выдать себя за ученика. Возможно, каждый подросток, рассказывающий репортерам о своих полицейских испытаниях, говорит только евангельскую правду, но на улицах можно услышать скептическое отношение к таким рассказам. “Я уверена, что студенты провоцируют полицию”, – вздыхает Лилиам Роза, координатор по делам молодежи Центра единства Хайбридж в Южном Бронксе. “Таково отношение детей в наши дни: никакого уважения к полиции или другим взрослым”. Ученики Розы почти все из католических школ; в ее молодежной группе они рассказывают о том, как “пристально смотрят” на полицию, которую, по ее словам, они ненавидят. “Тогда они говорят: “Чего уставились?”, и это вызывает у полиции подозрения”. Полицейские останавливали некоторых мальчиков из ее группы ночью, чтобы проверить их рюкзаки на наличие оружия – не самая плохая политика, считает она. “Полиция просто проверяет их, а потом отпускает, – говорит она, – но большинство людей реагируют. Тогда реагирует полиция”.

John Vargas, a hospital financial investigator and president of the community council in the 43rd Precinct, greets many police-harassment stories with similar skepticism. “I say: ’Tell me what you did, not just what the cops did.’ People won’t honestly admit they did something wrong to provoke the police. People will always say this and that, but when you ask for concrete information, they walk away.” The fact that only 5 percent of the complaints filed before the Civilian Complaint Review Board are ever substantiated, with many dismissed for failure to follow up, supports such skepticism. A recent claimant to police-victim status shows how tenuous such claims can be. At Sharpton’s April 15 march across the Brooklyn Bridge, a woman in the high-profile row of police-brutality victims was carrying a photograph of her bruised and cut son, Jovan Gonzalez. It turns out the police never laid a finger on Jovan. But the “racist gang” who did beat him up has “ties,” Ms. Gonzalez claimed, to the 47th Precinct. Gonzalez has already entered popular lore as a police victim; no one has ever asked for proof of the involvement of the 47th precinct. Like liberal critics of the police throughout the city, the Times was shocked, shocked by the Street Crime Unit’s motto: “We Own the Night.” Here was proof of the marauding attitude of this renegade outfit! The Times neglected to report that the motto frames a silhouette of an old lady bent over a cane; the unit proudly asserts supremacy over thugs it unapologetically views as evil, in order to protect the helpless.

Джон Варгас, финансовый следователь больницы и президент общественного совета 43-го участка, относится ко многим историям о преследованиях со стороны полиции с таким же скептицизмом. Я говорю: “Расскажите мне, что вы сделали, а не только то, что сделали полицейские”. Люди не хотят честно признать, что они сделали что-то не так, чтобы спровоцировать полицию. Люди всегда будут говорить то-то и то-то, но когда вы просите конкретную информацию, они уходят”. Тот факт, что только 5 процентов жалоб, поданных в Совет по рассмотрению жалоб гражданских лиц, когда-либо подтверждаются, а многие из них отклоняются за несоблюдением последующих мер, подтверждает такой скептицизм. Недавний претендент на статус жертвы полиции показывает, насколько непрочными могут быть такие претензии. На марше Шарптона по Бруклинскому мосту 15 апреля женщина, стоявшая в ряду высокопоставленных жертв полицейской жестокости, несла фотографию своего сына Йована Гонсалеса с синяками и порезами. Оказалось, что полиция и пальцем не тронула Йована. Но “расистская банда”, которая избила его, имеет “связи”, как утверждает г-жа Гонсалес, с 47-м участком. Гонсалес уже вошла в народную легенду как жертва полиции; никто так и не потребовал доказательств причастности 47-го участка. Как и либеральные критики полиции по всему городу, “Таймс” была шокирована, потрясена девизом отдела по борьбе с уличными преступлениями: “Ночь принадлежит нам”. Вот доказательство мародерского настроя этого отступнического подразделения! Таймс” забыла сообщить, что девиз обрамляет силуэт старушки, склонившейся над тростью; подразделение гордо заявляет о своем превосходстве над бандитами, которых оно безоговорочно считает злом, чтобы защитить беспомощных.

Fearless of self-contradiction, the Times played up the claim that racism causes the police to ignore crime against ghetto residents, even as it trumpeted claims that the police were too aggressive in trying to get guns out of the ghetto. A February 17 article quoted minority women who complained that the police were ignoring the serial rapist terrorizing the Bronx and upper Manhattan. If a white woman is attacked, the police are all over the case, complained a West Harlem community advocate, but “when we have 15-year-old girls beaten and raped, nobody comes to do anything.” A Washington Heights woman bathetically doubted that the police would catch the rapist: “We are Spanish people, poor people. They might care if this was the Upper West Side.” Though in former days the police did ignore ghetto crime, today Compstat’s crime analysis does not give extra points to white neighborhoods but targets crime wherever it occurs. The Street Crime Unit had gone to the 43rd Precinct precisely to track down the rapist; had the rapist not been out there, Diallo probably would still be alive. Were there angry demonstrations against the rape suspect when, after clever sleuthing, the police finally arrested him not too far from Wheeler Avenue? Of course not.

Не боясь противоречить себе, “Таймс” раздула утверждение, что расизм заставляет полицию игнорировать преступления против жителей гетто, даже когда она трубила о том, что полиция была слишком агрессивна в попытках изъять оружие из гетто. В статье от 17 февраля приводились слова женщин из числа меньшинств, которые жаловались, что полиция игнорирует серийного насильника, терроризирующего Бронкс и верхний Манхэттен. Если нападают на белую женщину, полиция занимается этим делом, жаловалась защитница интересов общины Западного Гарлема, но “когда у нас избивают и насилуют 15-летних девочек, никто ничего не предпринимает”. Женщина из Вашингтон-Хайтс батетически сомневается в том, что полиция поймает насильника: “Мы – испанцы, бедные люди. Им было бы не все равно, если бы это был Верхний Вест-Сайд”. Хотя в прежние времена полиция игнорировала преступность в гетто, сегодня анализ преступности, проводимый Compstat, не дает дополнительных очков белым районам, а нацелен на преступность везде, где она происходит. Отдел по борьбе с уличными преступлениями отправился в 43-й участок именно для того, чтобы выследить насильника; если бы насильник не оказался на свободе, Диалло, возможно, был бы жив. Были ли гневные демонстрации против подозреваемого в изнасиловании, когда после тщательного поиска полиция наконец арестовала его недалеко от Уилер-авеню? Конечно, нет.

So overwhelming was the case against the police, in the Times’s view, that Giuliani’s unaccountable support for them was front-page news. “GIULIANI SOFTENS HIS TONE BUT STILL DEFENDS THE POLICE,” the paper reported incredulously on March 24. Instead of reporting the numerous positive data on the police, the Times left the task to Giuliani and then implied that his was an advocacy position rather than a statement of statistical fact. “While Giuliani has expressed sympathy and concern over the shooting, he continued to deny a pattern of excessive force in the department,” marveled the paper on February 10. But Giuliani “continued to deny” such a pattern because none existed, as the Times itself could easily have ascertained. The nonstop Diallo coverage had its desired effect. A March 16 front-page article smacked its lips at the plunge in Giuliani’s approval ratings from 63 percent to 42 percent and announced that “MANY THINK POLICE ARE BIASED.” No wonder. Since the dark days of Giuliani’s high ratings, noted the Times, “one issue has overshadowed all others, the death of Amadou Diallo.” But it was a deliberate editorial decision, not an imperative of nature, that made that issue predominate. As Giuliani observed, if the press had been covering a recent murder of a guest at the Waldorf Astoria with the same obsession as the Diallo shooting, everyone would be convinced there was a growing murder problem in New York, even though murders were down 70 percent.

По мнению “Таймс”, доводы против полиции были настолько убедительными, что безотчетная поддержка Джулиани стала новостью первой полосы. “GIULIANI SOFTENS HIS TONE BUT STILL DEFENDS THE POLICE”, – недоверчиво сообщила газета 24 марта. Вместо того чтобы сообщить о многочисленных положительных данных о полиции, “Таймс” оставила эту задачу Джулиани, а затем намекнула, что его позиция была скорее пропагандистской, чем констатацией статистического факта. “Хотя Джулиани выразил сочувствие и озабоченность по поводу стрельбы, он продолжал отрицать факт применения чрезмерной силы в департаменте”, – удивлялась газета 10 февраля. Но Джулиани “продолжал отрицать” такую практику, потому что ее не существовало, как легко могла убедиться сама “Таймс”. Безостановочное освещение Диалло возымело желаемый эффект. Статья на первой полосе от 16 марта чмокала губами по поводу падения рейтинга одобрения Джулиани с 63% до 42% и объявляла, что “МНОГИЕ считают полицию предвзятой”. Неудивительно. С темных дней высоких рейтингов Джулиани, отметила “Таймс”, “один вопрос затмил все остальные – смерть Амаду Диалло”. Но это было преднамеренное редакционное решение, а не императив природы, который сделал этот вопрос доминирующим. Как заметил Джулиани, если бы пресса освещала недавнее убийство гостя отеля Waldorf Astoria с такой же одержимостью, как стрельбу Диалло, все были бы убеждены, что в Нью-Йорке растет проблема убийств, несмотря на то, что число убийств сократилось на 70 процентов.

While embroidering its theme of the out-of-control police, the Times ran increasingly starry-eyed stories on the protest movement. At first, the paper occasionally noted the demonstrators’ advocacy of violence, along with the death threats and obscenities they hurled at the police. But a different theme soon dominated: the heartwarming and progressive diversity of the protesters and the ever-increasing stature and statesmanship of the Reverend Al Sharpton. In its relentless diversity coverage, the Times simply echoed the organizers’ line. “In every photo and every event, there would be some sense of a rainbow,” former Dinkins aide Ken Sunshine told the New York Observer. “If we had to drag someone in at the last minute to complete the photo, then we would do it.” The Times was only too happy to be spun. But then, in a cute postmodern twist, the Times acknowledged its own spun state and the made-for-the-media nature of the protests. “The carefully scripted parade has drawn unflagging press coverage,” reporter Dan Barry confided in an extraordinary March 19 front-page article, with the most extraordinary front-page headline of the whole affair: “DAILY PROTESTERS IN HANDCUFFS KEEP FOCUS ON DIALLO KILLING.” Here was a completely self-referential piece posing as news: the paper covering itself covering the Diallo protests. The article might as well have been headlined: “WE KEEP FOCUS ON DIALLO KILLING.” Further signaling his postmodern awareness of the media game, Barry commented on the staged nature of the events: four of the day’s prominent black arrestees, he wrote, “made a striking image for the scrum of news photographers.”

Расширяя тему вышедшей из-под контроля полиции, “Таймс” все чаще публиковала материалы о протестном движении. Сначала газета время от времени отмечала пропаганду демонстрантами насилия, а также угрозы убийством и нецензурные выражения, которые они бросали в адрес полиции. Но вскоре стала преобладать другая тема: сердечное и прогрессивное разнообразие протестующих и все возрастающий авторитет и государственная мудрость преподобного Эла Шарптона. В своем неустанном освещении разнообразия “Таймс” просто повторила линию организаторов. “На каждой фотографии и на каждом мероприятии должно быть какое-то ощущение радуги”, – сказал бывший помощник Динкинса Кен Саншайн в интервью газете New York Observer. “Если бы нам пришлось притащить кого-то в последнюю минуту, чтобы завершить фотографию, мы бы сделали это”. Газета “Таймс” была только рада, что ее раскрутили. Но затем, в милом постмодернистском повороте, “Таймс” признала свое собственное “раскрученное” состояние и “сделанный для СМИ” характер протестов. “Тщательно срежиссированное шествие привлекло неослабевающее внимание прессы”, – признался репортер Дэн Барри в необычной статье на первой полосе 19 марта с самым необычным заголовком на первой полосе за все время: “ДНЕВНЫЕ ПРОТЕСТЫ В РУКАВАХ СМОТРИТЕ НА УБИЙСТВО ДИАЛЛО”. Это был полностью самореферентный материал, выдающий себя за новость: газета, освещающая протесты против Диалло. Статью можно было бы озаглавить: “МЫ ПРОДОЛЖАЕМ ФОКУСИРОВАТЬСЯ НА УБИЙСТВЕ ДИАЛЛО”. Еще больше подчеркивая свое постмодернистское понимание игры СМИ, Барри прокомментировал постановочный характер событий: четверо из видных чернокожих арестованных в тот день, писал он, “создали яркий образ для фотографов новостей”.

If anything, Barry understated how completely media-driven the civil-disobedience campaign was. As I chatted with a Sharpton follower one morning at One Police Plaza, a woman in a sleek suit paced nearby, casting impatient glances at me. Finally, I asked her what she wanted. State Assemblymen Richard Gottfried and Pete Grannis were getting arrested that day, she portentously announced, then disappeared to spread the word among other reporters. The ratio of cameras and reporters to protesters on the plaza easily approached one-to-one. Commissioner Safir needn’t have made his ill-timed trip to the Oscars; he could have imbibed the same air of media-fabulousness outside his own workplace. The unreality rivaled any Hollywood production: here were Sharpton attorney Michael Hardy and Giuliani basher Norm Siegel of the NYCLU backslapping and sharing jokes with top police brass, while the “NYPD = KKK” signs bobbed nearby. Here were the allegedly brutal officers politely informing people where they should go to get arrested. An eager swarm of reporters encircled Sharpton upon his arrival each day, climbing over one another like drones trying to get to the queen bee. Then the day’s high-profile arrestees would link arms with the Reverend, about 50 yards from the entrance to police headquarters, and wait patiently for the signal, while Sharpton stared wordlessly at the building with a noble faraway look, like Telemachus faithfully scanning the horizon for the long-vanished Odysseus. Finally, the glorious march began, past the rows of cameras, down the brick walk to the revolving glass doors, and Sharpton would hand his current batch of arrestees off to the police like an usher presenting guests to a receiving line. Some high-profile arrestees found ways to make the moment even more meaningful: the Times noted reverently that Susan Sarandon “walked to her arrest singing ‘We Shall Overcome’ quietly.”

Если уж на то пошло, Барри преуменьшил, насколько полностью кампания гражданского неповиновения управлялась средствами массовой информации. Когда однажды утром я беседовал с одним из последователей Шарптона на One Police Plaza, женщина в элегантном костюме вышагивала рядом, бросая на меня нетерпеливые взгляды. Наконец, я спросил ее, чего она хочет. В этот день будут арестованы члены Ассамблеи штата Ричард Готтфрид и Пит Граннис, – многозначительно сообщила она, а затем исчезла, чтобы распространить эту новость среди других репортеров. Соотношение камер и репортеров к протестующим на площади легко приблизилось к одному к одному. Комиссару Сафиру не нужно было отправляться на церемонию вручения “Оскара”, он мог бы окунуться в ту же атмосферу медийной сказочности за пределами своего рабочего места. Нереальность происходящего соперничала с любой голливудской постановкой: вот адвокат Шарптона Майкл Харди и унижающий Джулиани Норм Сигел из NYCLU хлопали в ладоши и обменивались шутками с высшим полицейским руководством, а рядом покачивались таблички “NYPD = KKK”. Здесь якобы жестокие офицеры вежливо информировали людей о том, куда им следует идти, чтобы быть арестованными. Каждый день по прибытии Шарптона окружали нетерпеливые репортеры, перелезая друг через друга, как трутни, пытающиеся добраться до королевы пчел. Затем высокопоставленные арестованные соединяли руки с преподобным примерно в 50 ярдах от входа в полицейское управление и терпеливо ждали сигнала, а Шарптон молча смотрел на здание благородным далеким взглядом, как Телемах, верно сканирующий горизонт в поисках давно исчезнувшего Одиссея. Наконец, начиналось величественное шествие, мимо рядов камер, по кирпичной дорожке к вращающимся стеклянным дверям, и Шарптон передавал свою текущую партию арестованных полиции, как швейцары передают гостей в приемную. Некоторые высокопоставленные арестованные нашли способ сделать этот момент еще более значимым: газета Times с благоговением отметила, что Сьюзан Сарандон “шла на свой арест, тихо напевая “We Shall Overcome””.

Meanwhile, the Times tried out a little historical revisionism regarding the early protests. A March 26 article recalled that the protests were “small and sporadic at first, quiet prayer vigils or subdued marches involving only a few dozen supporters of the Diallo family.” Quiet prayer vigils? How about the warning issued by the viciously racist Khalid Abdul Muhammad at the February 12 homegoing service for Diallo: “You shoot one of ours 41 times, we shoot 41 of yours one time. One shot, one kill.” And the paper stopped listening to the regulars who showed up every day to wave banners at One Police Plaza—people like the man who yelled at officers that he’d kill them, or like Carol Taylor, a Sharpton groupie in a yellow African hat, who every day screamed hoarsely at the nearest cop: “P.U., I smell something blue!” So the Times never noticed that the “rainbow” message that Ken Sunshine and other organizers worked so assiduously to convey didn’t trickle down to the troops. When two Sharpton followers learned that one pro-police demonstrator, Gloria Horsham, had a white son-in-law, they could not contain their contempt for the 67-year-old Trinidadian. “You’re filled with self-hate, so you taught your children to go after Caucasians,” sneered a middle-aged woman from New Jersey. “Go back to Trinidad; don’t bring that stuff here!” An older man, unfazed by Horsham’s retort that if she is so filled with self-hate, how come her other children had married blacks, chuckled condescendingly: “You want to bleach yourself out.” Bill Lord, a former Sharpton campaign manager, hadn’t gotten that rainbow feeling, either. He coolly told me that while I couldn’t understand him, he could understand me. “I’m a specialist on white people,” he assured me, “because they’re the deceivers.”

Между тем, газета “Таймс” попыталась провести небольшой исторический ревизионизм в отношении ранних протестов. В статье от 26 марта напоминается, что протесты сначала были “небольшими и спорадическими, тихими молитвенными бдениями или сдержанными маршами с участием всего нескольких десятков сторонников семьи Диалло”. Тихие молитвенные бдения? А как насчет предупреждения, сделанного злобным расистом Халидом Абдулом Мухаммадом на панихиде по Диалло 12 февраля: “Вы выстрелите в одного из наших 41 раз, мы выстрелим в 41 вашего один раз. Один выстрел – одно убийство”. И газета перестала прислушиваться к постоянным читателям, которые каждый день выходили размахивать транспарантами на One Police Plaza – таким, как человек, который кричал офицерам, что убьет их, или как Кэрол Тейлор, поклонница Шарптона в желтой африканской шляпе, которая каждый день хрипло кричала ближайшему полицейскому: “Полицейский, я чувствую запах чего-то синего!”. Поэтому “Таймс” не заметила, что “радужное” послание, над которым так усердно работали Кен Саншайн и другие организаторы, не дошло до солдат. Когда двое последователей Шарптона узнали, что у одной из участниц демонстрации, выступающей за полицию, Глории Хоршем, есть белый зять, они не смогли сдержать своего презрения к 67-летней тринидадке. “Вы полны ненависти к себе, поэтому вы научили своих детей преследовать кавказцев”, – усмехнулась женщина средних лет из Нью-Джерси. “Возвращайтесь в Тринидад; не привозите это сюда!”. Пожилой мужчина, которого не смутил ответ Хоршам, что если она так ненавидит себя, то почему ее другие дети вышли замуж за чернокожих, снисходительно усмехнулся: “Вы хотите выбелить себя”. Билл Лорд, бывший руководитель избирательной кампании Шарптона, тоже не испытал этого радужного чувства. Он холодно сказал мне, что, хотя я не могу понять его, он может понять меня. “Я специалист по белым людям, – заверил он меня, – потому что они – обманщики”.

For all the determined spinning, the protests were hardly integrated. Politically, they were monochromatic, ranging from the unions opposing Giuliani’s welfare reforms on the right flank to the Young Communist League on the left. The groups that sent members to get arrested at One Police Plaza represent every interest that Giuliani’s efforts to dismantle poverty and identity politics have offended, from the NAACP, the National Congress for Puerto Rican Rights, Jews for Racial and Economic Justice, the CUNY faculty, and the National Lawyers Guild, to ACT-UP, the Committee Against Anti-Asian Violence, Housing Works, the Center for Constitutional Rights, the War Resisters League, Workers to Free Mumia, the Working Families Party, Lesbians and Gays Against Police Brutality, New York Lawyers in the Public Interest, and various unions. The most strident members of the City Council turned up at One Police Plaza, as did the State Legislature’s Black, Puerto Rican, and Hispanic caucus. Few left-wing causes couldn’t be piggybacked onto the Diallo episode. A poster outside Sharpton’s headquarters denouncing Giuliani’s workfare program read: “Shooting people like Amadou Diallo is one way to commit murder, starving people is another!” Too bad former mayor Ed Koch, who had intended to get arrested with Susan Sarandon, never made it to One Police Plaza. His arrest would have been the icing on the protest movement’s hypocrisy. Not that he hadn’t gotten in his media licks against Giuliani already, labeling him “nasty” on New York One and admonishing him to start speaking out about “racism” in the NYPD. In the Times, he had pontificated that being mayor “requires a willingness to hear. So we’re saying to the Mayor: ’Listen.’”

При всей решительности протестов, их трудно назвать едиными. Политически они были одноцветными: от профсоюзов, выступающих против реформ Джулиани в сфере социального обеспечения на правом фланге, до Лиги молодых коммунистов на левом. Группы, приславшие своих членов для ареста на One Police Plaza, представляют все интересы, которые были оскорблены усилиями Джулиани по ликвидации бедности и политикой идентичности: от NAACP, Национального конгресса за права пуэрториканцев, Евреев за расовую и экономическую справедливость, факультета CUNY, и Национальной гильдии адвокатов, до ACT-UP, Комитета против антиазиатского насилия, организации Housing Works, Центра конституционных прав, Лиги противников войны, Workers to Free Mumia, Партии рабочих семей, Lesbians and Gays Against Police Brutality, New York Lawyers in the Public Interest и различных профсоюзов. Самые яростные члены Городского совета пришли на One Police Plaza, как и фракция чернокожих, пуэрториканцев и латиноамериканцев в Законодательном собрании штата. Лишь немногие левые не смогли подкрепить эпизод с Диалло. Плакат у штаб-квартиры Шарптона, осуждающий программу Джулиани по предоставлению рабочих пособий, гласил: “Стрелять в таких людей, как Амаду Диалло, – это один способ убийства, а морить людей голодом – другой!”. Жаль, что бывший мэр Эд Кох, который намеревался быть арестованным вместе со Сьюзан Сарандон, так и не добрался до One Police Plaza. Его арест стал бы глазурью на лицемерии протестного движения. Не то чтобы он не успел нанести Джулиани свои медийные удары, назвав его “мерзким” на канале New York One и посоветовав ему начать говорить о “расизме” в полиции Нью-Йорка. В газете “Таймс” он разглагольствовал о том, что работа мэра “требует готовности слышать”. Поэтому мы говорим мэру: “Слушай”.

The phrase must have brought a certain feeling of déjà entendu, since in 1983, during an episode eerily foreshadowing Giuliani’s current problems, a Times editorial had commanded then-mayor Koch to “Listen” to complaints of police brutality. Koch had had the temerity to question an account of police harassment then in the news. Such intolerable candor brought the Feds rushing up from Washington for hearings on police brutality and racism; familiar figures from the Diallo episode included Charles Rangel, Reverend Calvin Butts, and Jesse Jackson. Koch fought to head off the planned hearings tooth and nail. Look at the facts, he argued with acerbity: the department has a far better record on brutality than elsewhere. It didn’t work. “Listen!” admonished the Times. Facts are not appropriate; empathy is: “When people rush to pour out their stories,” the paper editorialized, “what they want from their leaders is not an argument but an ear.” A parade of witnesses launched the identical charges of racism and insensitivity against Koch that Giuliani would face 15 years later. Today, Koch has come round to the position that, in attacking the police, data don’t count. “There’s a greater number of corrupt and brutal cops today than ever before,” he told me. What does he base his conclusion on? “I talk to people,” he said. But don’t the data show that police use of force is way down? “You’re an advocate,” he snapped.

Эта фраза, должно быть, вызвала определенное ощущение déjà entendu, поскольку в 1983 году, во время эпизода, жутко предвещающего нынешние проблемы Джулиани, редакционная статья Times приказала тогдашнему мэру Коху “прислушаться” к жалобам на жестокость полиции. Кох имел наглость поставить под сомнение рассказ о преследованиях со стороны полиции, который тогда был в новостях. Такая нетерпимая откровенность привела к тому, что федералы поспешили из Вашингтона на слушания о жестокости и расизме полиции; среди знакомых фигур по эпизоду с Диалло были Чарльз Рангел, преподобный Келвин Баттс и Джесси Джексон. Кох боролся за то, чтобы предотвратить запланированные слушания. Посмотрите на факты, – язвительно утверждал он, – у департамента гораздо лучшие показатели по жестокости, чем в других местах. Это не сработало. “Послушайте!” – предупреждала “Таймс”. Факты не уместны; уместно сочувствие: “Когда люди спешат изложить свои истории, – писала газета в редакционной статье, – они хотят от своих руководителей не аргументов, а ушей”. Парад свидетелей выдвинул против Коха те же обвинения в расизме и бесчувственности, с которыми Джулиани столкнется 15 лет спустя. Сегодня Кох пришел к позиции, что в нападках на полицию данные не учитываются. “Сегодня коррумпированных и жестоких полицейских больше, чем когда-либо”, – сказал он мне. На чем он основывает свой вывод? “Я разговариваю с людьми”, – сказал он. Но разве данные не показывают, что применение силы полицией значительно снизилось? “Вы защитник”, – огрызнулся он.

What judgment should we make of current public officials who went to One Police Plaza to get arrested? By blocking police headquarters, they implied that the department was illegitimate and so should be prevented from functioning even at the risk of imprisonment—a message both false and irresponsible. If officials such as comptroller Carl McCall, the third-highest elected official in the state, feel that the legal regime they administer should be disabled, they should resign. (McCall declined to be interviewed on his decision to get arrested.) That so many Democratic politicians so lightly tripped over to One Police Plaza for arrest shows how debased the currency of civil disobedience had become in Sharpton’s hands. No pol seriously believed that the NYPD was so unjust that it required civil-rights-style demonstrations to resist it, and no pol expected any penalties—correctly so: there were none. Instead, “arrestees” grumbled over the time spent in booking. A student of Richard Green’s correctly called the charade “designer arrests,” noting that real arrests entail sitting in a holding cell for two days, eating bologna sandwiches, and coming home only if you’re lucky. Green fumes: “The youth saw the [black] leadership marching in handcuffs; it legitimates being in handcuffs.”

Какое суждение мы должны вынести о нынешних государственных чиновниках, которые пришли на One Police Plaza, чтобы быть арестованными? Заблокировав штаб-квартиру полиции, они намекнули, что департамент является нелегитимным, и поэтому ему следует препятствовать функционированию даже под угрозой тюремного заключения – сигнал одновременно ложный и безответственный. Если такие чиновники, как контролер Карл МакКолл, третий по значимости выборный чиновник в штате, считают, что правовой режим, которым они управляют, должен быть отключен, им следует уйти в отставку. (МакКолл отказался от интервью по поводу своего решения об аресте.) То, что так много политиков-демократов так легко споткнулись на One Police Plaza для ареста, показывает, насколько обесценилась валюта гражданского неповиновения в руках Шарптона. Никто из политиков всерьез не верил, что полиция Нью-Йорка настолько несправедлива, что для сопротивления ей нужны демонстрации в стиле гражданских прав, и никто не ожидал никаких наказаний – и правильно: их не было. Вместо этого “арестованные” ворчали по поводу времени, проведенного в камере. Один из студентов Ричарда Грина правильно назвал эту шараду “дизайнерскими арестами”, отметив, что настоящие аресты подразумевают сидение в камере в течение двух дней, поедание бутербродов с болоньей и возвращение домой только в случае удачи. Зеленый дым: “Молодежь видела, как [черное] руководство марширует в наручниках; это узаконивает возможность быть в наручниках”.

For all the hyperbole surrounding the arrests, the final tally—1,166—hardly adds up to overwhelming support for Sharpton’s cause. A second test of Sharpton’s drawing strength, the April 15 march across the Brooklyn Bridge, came up even shorter, considering the resources behind it. The planners drew on the massive capacity of the health-care workers union, Local 1199, headed by Dennis Rivera, an implacable foe of Giuliani’s efforts to privatize the city’s dinosaur public hospital system. To recruit marchers, Rivera’s state-of-the-art publicity machine printed hundreds of thousands of posters and leaflets; his phone banks made 150,000 calls. The Dinkins administration-in-exile took over the union’s media center, with Dinkins’s ex-chief of staff, Bill Lynch, directing operations, while former aide Ken Sunshine managed the media. Union media expert Bill Batson gave tours to reporters of the march’s command center, around whose huge paper- and takeout-food-covered table political operatives, on loan from various City Council members, planned strategy. Batson, youthful and high-strung, with a chrysanthemum mop of dreadlocks and dental braces, proudly pointed out the operatives’ gorgeous diversity: here’s the former Black Panther (duly noted by the Times); here’s the aide to City Council member Christine Quinn, whose recent swearing-in ceremony, attended by David Dinkins and Senator Charles Schumer, featured readings from the lesbian play The Vagina Monologues.

При всей гиперболе вокруг арестов, окончательный итог – 1166 человек – вряд ли свидетельствует о подавляющей поддержке дела Шарптона. Вторая проверка силы Шарптона – марш 15 апреля по Бруклинскому мосту – оказалась еще менее успешной, учитывая ресурсы, стоящие за ним. Планировщики использовали огромный потенциал профсоюза работников здравоохранения, Местного профсоюза 1199, возглавляемого Деннисом Риверой, непримиримым противником усилий Джулиани по приватизации динозавра городской системы государственных больниц. Чтобы привлечь участников марша, современная рекламная машина Ривера напечатала сотни тысяч плакатов и листовок; его телефонные банки сделали 150 000 звонков. Администрация Динкинса в изгнании взяла под контроль медиа-центр профсоюза, где бывший глава администрации Динкинса Билл Линч руководил операциями, а бывший помощник Кен Саншайн управлял СМИ. Эксперт профсоюза по СМИ Билл Бэтсон провел для репортеров экскурсию по командному центру марша, вокруг которого за огромным столом, покрытым бумагами и едой на вынос, политические оперативники, одолженные различными членами городского совета, планировали стратегию. Бэтсон, молодой и взвинченный, с хризантемовой копной дредов и зубными брекетами, с гордостью отмечал великолепное разнообразие оперативников: вот бывшая Черная пантера (что должным образом отметила “Таймс”); вот помощник члена городского совета Кристин Куинн, на недавней церемонии присяги которой, на которой присутствовали Дэвид Динкинс и сенатор Чарльз Шумер, были прочитаны фрагменты из лесбийской пьесы “Монологи вагины”.

The anticipation of a kill was palpable. “A month ago, people were scared to say anything bad about the mayor; now he’s being compared to Bull Connor in print,” marvels Batson, in his tiny office crammed with posters like “10 Things You Can Do to Free [convicted cop killer] Mumia.” Leaning back in his chair, Batson gossips on the phone with Elinor Tatum, editor of the Amsterdam News, while carrying on a second conversation. “I want you to know, Ellie, I was grandfather of the ads,” Batson boasts, referring to a slanderous anti-police television commercial the union and other funders had just released. “I’m glad those ’Fooliani’ pieces [a vituperative anti-Giuliani series in the Amsterdam News] started up again,” he says. “And that New York piece—oh my God!” he crows in delight, referring to a blistering cover story on Giuliani. The recent TV commercial, portraying two ominously angry white cops and one very terrified black boy, put its sponsors on the defensive. As a portrait of Rigoberta Menchu, the patron saint of political fibbers, looked down from the wall of 1199’s reception room, the tightly coiled union boss Dennis Rivera ducked reporters’ questions comparing the ad to the Willie Horton commercial. But the little flurry of negative publicity around the ad may have been welcome. The official propaganda—the flyers, the ads—is not the real point, reveals Batson conspiratorially. “The meat of this,” he says, “is the free media. We’re managing the media consciously, because we have no fucking money”—a plea of penury that’s hard to swallow sitting in 1199’s gleaming headquarters. The result, in Batson’s view, was triumphant: “We have captured the imagination of the city of New York.”

Предвкушение убийства было ощутимым. “Еще месяц назад люди боялись сказать что-нибудь плохое о мэре, а теперь его в печати сравнивают с Буллом Коннором”, – удивляется Бэтсон в своем крошечном офисе, заваленном плакатами типа “10 вещей, которые вы можете сделать для освобождения [осужденного убийцы полицейских] Мумии”. Откинувшись в кресле, Бэтсон сплетничает по телефону с Элинор Татум, редактором газеты “Амстердамские новости”, одновременно ведя второй разговор. “Я хочу, чтобы ты знала, Элли, я был дедушкой этой рекламы”, – хвастается Бэтсон, имея в виду клеветническую антиполицейскую телевизионную рекламу, которую профсоюз и другие спонсоры только что выпустили. “Я рад, что эти статьи “Fooliani” [язвительная серия против Джулиани в газете Amsterdam News] снова начали появляться”, – говорит он. “А эта статья о Нью-Йорке – о Боже!” – восторженно восклицает он, имея в виду разгромную статью о Джулиани. Недавняя телевизионная реклама, изображающая двух зловеще разъяренных белых полицейских и одного очень испуганного черного мальчика, поставила своих спонсоров в положение обороняющихся. На фоне портрета Ригоберты Менчу, святой покровительницы политических фальсификаторов, со стены приемной 1199, босс профсоюза Деннис Ривера уклонялся от вопросов репортеров, сравнивая рекламу с рекламой Вилли Хортона. Но небольшой шквал негативной огласки вокруг рекламы, возможно, был желанным. Официальная пропаганда – листовки, объявления – это не главное, – заговорщически говорит Бэтсон. “Суть всего этого, – говорит он, – в свободных СМИ. Мы управляем СМИ сознательно, потому что у нас нет ни хрена денег” – мольба о нищете, которую трудно проглотить, сидя в сверкающей штаб-квартире 1199. Результат, по мнению Бэтсона, был триумфальным: “Мы захватили воображение города Нью-Йорка”.

If so, most people decided to imagine at home, rather than come out to march. Days before, at Sharpton’s headquarters, attorney Michael Hardy had envisioned “20,000 to 50,000 people coming across the bridge.” In fact, police estimates of the march ranged from 4,500 to 10,000. A media consensus emerged toward the lower number. And a visitor from another planet would have concluded that the protest was a joint effort on behalf of Diallo and cop killer Mumia, so numerous were the “Free Mumia” signs bobbing in the crowd. Once the cameras went home, the movement against police brutality collapsed. Two weeks after the April 15 march, a Sharpton-endorsed anti-police group held a meeting, and seven assorted socialists showed up. Of all the stories the Times wove into its Diallo morality tale, none strained credulity more than the maturing of Al Sharpton. While virtually ignoring his past history of racial slander, the Times portrayed Sharpton as having been pushed into the Diallo case only by the appeal of a supporter (Sharpton gave the same story to the Village Voice, but changed the identity of the supporter). It also presented him as the passive recipient of the Diallo family’s appeal for help: never has his “renown and resourcefulness . . . been as clear as this week,” marveled the paper, “when a bereaved family from another continent turned to [him] for help.”

Если и так, то большинство людей решили пофантазировать дома, а не выходить на марш. За несколько дней до этого, в штаб-квартире Шарптона, адвокат Майкл Харди представлял себе “от 20 000 до 50 000 человек, идущих через мост”. На самом деле, по оценкам полиции, на марш пришло от 4 500 до 10 000 человек. СМИ сошлись на меньшем числе. И посетитель с другой планеты мог бы сделать вывод, что протест был совместной акцией от имени Диалло и убийцы полицейских Мумии, настолько многочисленны были таблички “Free Mumia”, покачивающиеся в толпе. Как только камеры уехали домой, движение против жестокости полиции потерпело крах. Через две недели после марша 15 апреля антиполицейская группа, поддерживаемая Шарптоном, провела встречу, на которую пришли семь социалистов. Из всех историй, которые “Таймс” вплела в свою моральную историю о Диалло, ни одна не вызывает большего доверия, чем взросление Эла Шарптона. Практически игнорируя его прошлую историю расовой клеветы, Times изобразила Шарптона как человека, которого подтолкнул к делу Диалло лишь призыв сторонника (Шарптон рассказал ту же историю газете Village Voice, но изменил личность сторонника). Она также представила его как пассивного получателя призыва семьи Диалло о помощи: никогда его “известность и находчивость… не были столь очевидны, как на этой неделе, – удивлялась газета, – когда убитая горем семья с другого континента обратилась к нему за помощью”.

In fact, Sharpton tried desperately from the start to capture the Diallos for his own use. He raged with resentment when he heard that the mayor had reached out to Amadou’s parents: “Oh God, what are they trying to do here?” he recalled for the Village Voice. Giuliani, of course, was trying to offer his condolences and help, and had he met with the parents, the next three months might have been different. But Sharpton dispatched a brigade to the airport to try to get to the parents before the Giuliani people. To the great detriment of the city, he captured his quarry. The mother rebuffed Giuliani’s assistance, and from then on, Sharpton used every opportunity to rub the mayor’s nose in his defeat and to use the photogenic Mrs. Diallo to advance his cause. He made Giuliani wait for over an hour for the parents on the day of Diallo’s funeral and then disclosed that the family would not see him at all. “I hate to blow the mayor’s bubble here,” Sharpton triumphantly announced, “but they are not preoccupied with the mayor.” A falser statement was never uttered. Sharpton, who scripts what the Diallos are preoccupied with, is obsessed with Giuliani. Ever since the mayor refused to meet with him after an ambush of the police at a Harlem mosque in January 1994, Sharpton has fumed at being denied access. “You’ve been running from me for the last four years. But now it’s me and you, Rudy,” he declared after the savage police assault on Abner Louima in 1997, “and I’m going to whip you all over town.”

На самом деле Шарптон с самого начала отчаянно пытался захватить Диаллоса для собственного использования. Он пришел в негодование, когда узнал, что мэр связался с родителями Амаду: “О Боже, что они пытаются здесь сделать?” – вспоминал он для Village Voice. Джулиани, конечно, пытался выразить соболезнования и оказать помощь, и если бы он встретился с родителями, следующие три месяца могли бы пройти иначе. Но Шарптон отправил бригаду в аэропорт, чтобы попытаться добраться до родителей раньше людей Джулиани. К большому ущербу для города, он поймал свою жертву. Мать отвергла помощь Джулиани, и с тех пор Шарптон использовал любую возможность, чтобы ткнуть мэра носом в его поражение и использовать фотогеничную миссис Диалло для продвижения своего дела. Он заставил Джулиани более часа ждать родителей в день похорон Диалло, а затем сообщил, что семья вообще его не увидит. “Мне не хотелось бы надувать пузырь мэра, – торжествующе объявил Шарптон, – но они не озабочены мэром”. Более лживого заявления никто не произносил. Шарптон, который пишет, чем озабочены Диаллосы, одержим Джулиани. С тех пор как мэр отказался встретиться с ним после засады полиции в мечети Гарлема в январе 1994 года, Шарптон негодует по поводу того, что ему отказали в доступе. “Вы бегали от меня последние четыре года. Но теперь это я и ты, Руди, – заявил он после жестокого нападения полиции на Абнера Луима в 1997 году, – и я собираюсь выпороть тебя по всему городу”.

Speaking to supporters at his National Action Headquarters, a large, low-ceilinged room in Harlem with a plaid carpet and large portraits of himself and other black activists on the walls, Sharpton erased any ambiguity about the real political agenda of the Diallo movement. Addressing Giuliani in absentia, he vowed: “All that barking and talking will come back to haunt you. Only God could arrange for this trial right before your run for the Senate,” he roared. “I think the mayor needs a long rest and I intend to help give him that. . . . I’m going to march until I march up those steps [of City Hall] and take my seat inside.” If Sharpton ever does reach City Hall, he will get an adoring reception from the City Council members, among the silliest of the Diallo case’s anti-police critics. It was a remarkable experience to watch them lecture Commissioner Howard Safir on how to police during an April 19 Public Safety Committee hearing. Stephen DiBrienza, the council’s most histrionic grandstander, bellowed for more community policing and less anti-crime activity. Safir responded acidly: “The time you referred to, when there was allegedly more community policing, there were also 2,240 murders in the city.” Amazingly, DiBrienza replied: “I’m not sure of the relevance of that.” Shot back Safir: “It’s of relevance to the people killed.” Council members spent most of their energy excoriating various breaches of political correctness. Many took wallops at the department’s allegedly inadequate diversity. Too bad they didn’t witness a one-sided exchange between three black toughs and a young black police officer at the April 15 march, which might have challenged their facile assumptions about police diversity and community relations. “Yo! Fuck you! You want to put a plunger up our ass?” the self-identified “hip-hop producers” spat at the impassive officer.

Выступая перед сторонниками в своем Национальном штабе действий – большой комнате с низким потолком в Гарлеме с клетчатым ковром и большими портретами себя и других черных активистов на стенах, Шарптон устранил любую двусмысленность относительно реальной политической программы движения Диалло. Обращаясь к Джулиани заочно, он поклялся: “Весь этот лай и болтовня вернутся и будут преследовать вас. Только Бог мог устроить этот суд прямо перед вашим выдвижением в Сенат”, – прорычал он. “Я думаю, мэру нужен долгий отдых, и я намерен помочь ему в этом”. . . . Я буду маршировать, пока не поднимусь по этим ступеням [мэрии] и не займу свое место внутри”. Если Шарптон когда-нибудь дойдет до мэрии, его ждет обожающий прием со стороны членов городского совета, одних из самых глупых критиков дела Диалло, выступающих против полиции. Было удивительно наблюдать, как они читали лекции комиссару Говарду Сафиру о том, как надо работать в полиции, во время слушаний в комитете по общественной безопасности 19 апреля. Стивен ДиБриенза, самый истеричный трибун совета, кричал, что нужно больше работать с населением и меньше бороться с преступностью. Сафир едко ответил: “В то время, о котором вы говорите, когда якобы было больше полицейской работы с населением, в городе было совершено 2 240 убийств”. Удивительно, но ДиБриенца ответил: “Я не уверен в уместности этого”. Сафир ответил: “Это имеет отношение к убитым людям”. Члены совета потратили большую часть своей энергии на обличение различных нарушений политкорректности. Многие обрушились с упреками на якобы недостаточное разнообразие в департаменте. Жаль, что они не стали свидетелями одностороннего обмена мнениями между тремя чернокожими “крутыми” и молодым чернокожим офицером полиции на марше 15 апреля, который мог бы опровергнуть их легкомысленные предположения о разнообразии полиции и отношениях в обществе. “Йоу! Пошел ты! Хочешь засунуть нам в задницу вантуз?” – набросились на бесстрастного офицера самозваные “хип-хоп продюсеры”.

But nothing produced quite the excitement as an exchange between Councilwoman Ronnie Eldridge and Safir. After announcing imperiously: “Our children are being taught to fear the police,” Eldridge threw down the gauntlet: “Is there not a way to keep crime statistics down without violating civil liberties?” Safir would have none of it. “Is that like: ’When did I stop beating my wife?’” he snapped. Oooh—not just racism, but sexism! Christine Quinn, of Vagina Monologues fame, sputtered: “I don’t think domestic violence is anything to joke about, Commissioner.” And the commissioner’s alleged insensitivity to women then became the leitmotif of the rest of the hearing. Quinn and her colleagues found a perfect partner for their staged distress in Lieutenant Eric Adams, the persistent police critic and head of 100 Blacks in Law Enforcement Who Care. Adams signaled his readiness for the game in his opening statement. “I’m appalled that the council allowed the police commissioner to make light of women being beaten,” he declared. He had brought along a hooded witness, a former member of the Street Crime Unit, to testify to the unit’s brutality and racism. He hustled the witness in and out of the council chamber with great drama, including loud allegations that police spies were in the room. But it later turned out that the former officer, a woman, had an abysmal record on the force, including an assault on a superior, psychological instability, and malingering, and Safir had fired her a week before her anti-police testimony.

Но ничто не вызвало такого волнения, как обмен мнениями между членом Совета Ронни Элдриджем и Сафиром. После властного заявления: “Наших детей учат бояться полиции”, Элдридж бросила перчатку: “Нет ли способа снизить статистику преступности без нарушения гражданских свобод?”. Сафир не согласился. “Это все равно что: “Когда я перестал бить свою жену?” – огрызнулся он. Оооо – не только расизм, но и сексизм! Кристин Куинн, известная своими “Монологами вагины”, прошипела: “Я не думаю, что домашнее насилие – это повод для шуток, комиссар”. И предполагаемая нечувствительность комиссара к женщинам стала лейтмотивом оставшейся части слушаний. Куинн и ее коллеги нашли идеального партнера для инсценировки своего бедственного положения в лице лейтенанта Эрика Адамса, постоянного критика полиции и главы организации “100 черных в правоохранительных органах, которым не все равно”. В своем вступительном слове Адамс дал понять, что готов к игре. “Я потрясен тем, что совет позволил комиссару полиции высмеивать избиение женщин”, – заявил он. Он привел с собой свидетеля в капюшоне, бывшего сотрудника отдела по борьбе с уличной преступностью, чтобы тот подтвердил жестокость и расизм этого подразделения. Он ввел свидетеля в зал заседаний и вывел из него с большим драматизмом, включая громкие заявления о том, что в зале находились полицейские шпионы. Но позже выяснилось, что у бывшего офицера, женщины, был ужасный послужной список в полиции, включая нападение на начальника, психологическую неуравновешенность и манию величия, и Сафир уволил ее за неделю до ее антиполицейских показаний.

It’s hard to top such anti-police foolishness, but the U.S. Commission on Civil Rights came close in its May 26 hearing in New York. The exchange between Mayor Giuliani and a row of Sharpton hecklers, led by “P.U. I smell blue” shouter Carol Taylor, provided an unparalleled duet between rationality and prejudice. Every fact Giuliani presented about the police, the Sharpton devotees met with closed-minded contempt. Do the police now shoot far fewer people than in 1990, even though there are 8,000 more officers? “What’s the relevance of that?” Are fatal shootings by the police way down? “Oh, yeah, only blacks.” Do FBI statistics show that New York is the safest large city in the country? “Stop it please, you make me sick!” One supporter shouted out the theme of the entire hearing: “I’m tired of statistics. He doesn’t talk about the reality of racism.” Commission chairwoman and long-time practitioner of race politics Mary Frances Berry adopted the David Dinkins method of crowd control: let them vent. While the hecklers were virtually drowning out Giuliani, only once did she ever so delicately tap her gavel, grinning broadly at the Sharptonites. When they interrupted her, however, “BANG!” went the gavel. With no more interest in the facts than the Sharpton crew, Berry cut off Giuliani’s recital of data about the NYPD’s low use of force to ask her all-consuming question: “Do you believe the NYPD fairly represents the population of New York City?” Berry should have known how irrelevant the query was. The new chief of her local police force in Washington, D.C. recently begged the Justice Department to investigate it for civil-rights violations, even though the force is majority black.

Трудно превзойти такую антиполицейскую глупость, но Комиссия США по гражданским правам приблизилась к этому на слушаниях 26 мая в Нью-Йорке. Обмен мнениями между мэром Джулиани и рядом адептов Шарптона, возглавляемых кричавшей “P.U. I smell blue” Кэрол Тейлор, стал беспрецедентным дуэтом между рациональностью и предрассудками. Каждый факт, который Джулиани приводил о полиции, приверженцы Шарптона встречали с замкнутым презрением. В настоящее время полиция стреляет в гораздо меньшее количество людей, чем в 1990 году, несмотря на то, что в ней на 8000 сотрудников больше? “Какое отношение это имеет к делу?”. Уменьшилось ли количество убийств со смертельным исходом, совершаемых полицией? “О, да, только черные”. Статистика ФБР показывает, что Нью-Йорк – самый безопасный крупный город в стране? “Прекратите, пожалуйста, меня от вас тошнит!”. Один из сторонников выкрикнул тему всех слушаний: “Я устал от статистики. Он не говорит о реальности расизма”. Председатель комиссии и давний практик расовой политики Мэри Фрэнсис Берри взяла на вооружение метод Дэвида Динкинса по контролю над толпой: дать им выдохнуть. Пока крикуны практически заглушали Джулиани, она лишь однажды деликатно постучала молоточком, широко ухмыляясь шарптонитам. Однако когда они прервали ее, раздался “БАНГ!”. Берри, заинтересованная в фактах не больше, чем команда Шарптона, прервала перечисление Джулиани данных о низком уровне применения силы полицией Нью-Йорка, чтобы задать свой всепоглощающий вопрос: “Считаете ли вы, что полиция Нью-Йорка справедливо представляет население Нью-Йорка?”. Берри должна была знать, насколько неуместным был этот вопрос. Новый начальник ее местной полиции в Вашингтоне недавно умолял Министерство юстиции провести расследование на предмет нарушения гражданских прав, несмотря на то, что в полиции большинство составляют чернокожие.

From then on, it was all uninformed second-guessing and attempts to trivialize the Giuliani crime rout. “Isn’t it the case that bias crimes, brutality, and allegations of domestic abuse by police officers went up at the same time that crime went down?” she asked portentously. More police insensitivity to women! Not surprisingly, Giuliani did not have the figures on police domestic abuse at his fingertips. Before dismissing Giuliani, Berry made clear how little of what he had said had made any impression on her. “Some of the choices appear stark, listening to you,” she intoned gravely. “We could protect safety by ignoring civil-rights protections.” Everything Giuliani had said, however, emphasized that the department insisted on improving police respect for citizens even as it fights crime. But Berry made sure that the record reflected the specious claim that Giuliani’s crime turnaround had a “dark side,” making New York, in effect, a police state. And though Berry couldn’t ensure the mayor the courtesy of a respectful hearing, she was all graciousness to another figure in the drama. “I recognize that the Reverend Al Sharpton has already arrived,” she beamed. “I just want to acknowledge the work he has been doing”—”work” that consists of keeping race tensions as high as possible. The Diallo follies have damaged the city enormously. The 23 percent of black New Yorkers who do not approve of the police have grown angrier. Street Crime Unit officers, well aware of the increased hostility toward them, have pulled back: their felony arrests fell 47 percent in the first four months of 1999, compared with 1998. Shootings and gun homicides are ticking up in the neighborhoods where the unit patrols; citywide, murders were 10 percent higher from February 4 to May 23, 1999, compared with the same period of 1998. And needless to say, the four Diallo officers have almost surely lost the chance of a fair trial.

С этого момента в ход пошли необоснованные догадки и попытки свести на нет криминальный разгром Джулиани. “Разве это не тот случай, когда преступления на почве предубеждения, жестокость и обвинения в домашнем насилии со стороны полицейских выросли в то же время, когда преступность снизилась?” – спросила она с досадой. Опять бесчувственное отношение полиции к женщинам! Неудивительно, что у Джулиани не оказалось под рукой данных о бытовом насилии со стороны полицейских. Прежде чем отмахнуться от Джулиани, Берри ясно дала понять, как мало из того, что он сказал, произвело на нее впечатление. “Слушая вас, некоторые варианты представляются суровыми”, – серьезно произнесла она. “Мы можем защищать безопасность, игнорируя защиту гражданских прав”. Однако все, что говорил Джулиани, подчеркивало, что департамент настаивает на повышении уважения полиции к гражданам, даже когда борется с преступностью. Однако Берри позаботился о том, чтобы в протоколе было отражено спекулятивное утверждение о том, что достигнутый Джулиани разворот в борьбе с преступностью имеет “темную сторону”, превращая Нью-Йорк, по сути, в полицейское государство. И хотя Берри не смогла обеспечить мэру уважительное слушание, она была благосклонна к другой фигуре в этой драме. “Я знаю, что преподобный Эл Шарптон уже прибыл”, – обрадовалась она. “Я просто хочу отметить его работу” – “работу”, которая заключается в поддержании расовой напряженности на максимально возможном уровне. Безрассудство Диалло нанесло огромный ущерб городу. 23 процента чернокожих жителей Нью-Йорка, которые не одобряют работу полиции, стали еще злее. Сотрудники отдела по борьбе с уличной преступностью, прекрасно зная о возросшей враждебности к ним, сбавили обороты: за первые четыре месяца 1999 года число арестов по уголовным делам сократилось на 47 процентов по сравнению с 1998 годом. В районах, где патрулирует отдел, участились случаи стрельбы и убийств с применением огнестрельного оружия; в целом по городу с 4 февраля по 23 мая 1999 года число убийств увеличилось на 10% по сравнению с тем же периодом 1998 года. И нет нужды говорить, что четверо офицеров Диалло почти наверняка потеряли шанс на справедливый суд.

What should we do? Commissioner Safir is right to reject the claim that crime in New York is low enough, so the police should change their mission. Continuing to bring crime down is the best civil-rights program he can offer, since blacks make up four times the number of homicide victims as whites, and the streets of minority neighborhoods have until recently been less safe for their law-abiding residents to walk than other parts of the city. Safir is also right to push the cops to show more respect for civilians. Too many officers have a rude, contemptuous attitude, and Safir’s excellent, and unfairly maligned, Courtesy, Professionalism, and Respect training program for cops is a good antidote. But if the police bear a heavy responsibility for maintaining cordial community relations, the community shares that responsibility, too. It is a travesty that Sharpton and his eager new followers focus all their energy on stigmatizing the police. If they spent half their lung and media power on stigmatizing criminals, and the other half on helping young people compete in the job market, they could transform the city.

Research for this article was supported by the Brunie Fund for New York Journalism.

Что мы должны делать? Комиссар Сафир прав, отвергая утверждение, что преступность в Нью-Йорке достаточно низкая, поэтому полиция должна изменить свою задачу. Продолжение борьбы с преступностью – лучшая программа по защите гражданских прав, которую он может предложить, поскольку чернокожие в четыре раза чаще белых становятся жертвами убийств, а улицы кварталов меньшинств до недавнего времени были менее безопасными для их законопослушных жителей, чем другие районы города. Сафир также прав, призывая полицейских проявлять больше уважения к гражданским лицам. Слишком многие полицейские ведут себя грубо и пренебрежительно, и отличная, несправедливо называемая “Вежливость, профессионализм и уважение”, разработанная Сафиром программа обучения полицейских, является хорошим противоядием. Но если полиция несет большую ответственность за поддержание теплых отношений с обществом, то и общество разделяет эту ответственность. То, что Шарптон и его новые последователи направляют всю свою энергию на клеймение полиции, является пародией. Если бы они потратили половину своих легких и медийных сил на стигматизацию преступников, а другую половину – на помощь молодым людям в конкуренции на рынке труда, они могли бы преобразить город.

Исследование для этой статьи было поддержано Фондом Бруни для нью-йоркской журналистики.

Leave a Reply