Хюмпелянярви. Завершение повести. Китеенйоки, она же “Тихая”. Hympelänjärvi. The end of the story. Kiteenjoki, aka Tikhaya (Quiet).

Один раз, и это тоже врезалось в мою подростковую память, которая проследовала в моей голове вот уже и за шестой десяток лет, мы с моим отчимом пригребли на той же лодке, таща спиннинговые «дорожки», к устью речки Китее (Kiteenjoki). Конечно, никто из моих знакомых в те времена даже и не знал, что она так называется и тем более,  что берет начало в озере Китее в Финляндии. Мы звали ее «Тихой». При впадении в озеро она и вправду была тихой, довольно глубокой, но с небыстрым течением. Выше по ее течению, находился посёлок Туокслахти с кирпичной гидроэлектростанцией и с омутом рядом с ней, но туда мы не доплывали и там на берег не высаживались, потому что это был «чужой» населенный пункт, где очень легко можно было нарваться на враждебность местного населения, причём присутствие взрослого вряд ли помогло бы, если бы, скажем, с дюжину враждебно настроенных подростков напали бы. Могли легко и убить и пустить вниз по течению. Потом ищи-свищи. Поэтому Васильев избегал ненужных проблем. Низовья же реки были «ничьи» – никаких поселений в устье её не было.Once, and this, too, is imprinted in my teenage memory, which has been traced in my mind for more than six decades, my stepfather Alexandre Vassilyev and I took the same boat I told you before about, dragging our spinning “tracks,” to the mouth of the Kitee river (Kiteenjoki).
Of course, none of my acquaintances in those days even knew that it had such a name and moreover that it originated in Lake Kitee in Finland. We called it “Quiet”. When it flowed into the lake, it was indeed quiet, quite deep, but with a slow current. Upstream was the Tuokslahti settlement with the brick hydropower station and the pool next to it, but we did not paddle there or go ashore, because it was a “strange” settlement, where it was very easy to run into the hostility of the local population, and the presence of an adult would hardly help if, say, a dozen or so hostile teenagers would attack. They could easily have been killed you and sent downstream. Then you’d have to  whistle for it. So Vassilyev avoided unnecessary problems. The lower reaches of the river were “no man’s land” – there were no settlements at the mouth of the river.
Красным я пометил место, где мы тогда сидели.
Часам к одиннадцати вечера мы перегородили сеткой устье реки, что, все это знали, было запрещено правилами рыболовства, но придавало особый шарм этому мероприятию. Через некоторое время увидели рыбака, который грёб вверх против течения, и тянул за собой «дорожку» неотвратимо приближаясь к месту, где стояла сетка. Было ясно, что он её зацепит блесной своего спиннинга. Васильев стал бегать по берегу и кричать: «Вытащи дорожку, у меня «донки» стоят, зацепишь!»  Мужик, естественно, недоумевал, отвечая, что «объедет донки, которые, вестимо, на дне, то есть с какой стати вынимать дорожку? Васильев быстро нашёлся: «У меня там перемёт стоит!» Чем дело кончилось я, конечно, не помню. Вроде мужик послушался – нас было трое – какой-то ещё приятель Васильева подгрёб к нам и остановился у нашего костра, поэтому человек не рискнул с нами связываться.
Запомнилось мне это, может быть, ещё и потому, что у меня выпал очередной, вероятно “молочный” зуб и из пустого места шла кровь, создававшая сгустки в виде шариков, которые свёртывались, но, поскольку я ничем кровь не останавливал, а Васильеву было всё равно, да и что он мог сделать, не ехать же в больницу? Я сплёвывал очередной сгусток – рана обнажалась снова – и так всю ночь я плевался кровью, и только под утро кровотечение остановилось.
By about eleven o’clock in the evening we had fenced off the mouth of the river with a net, which, everyone knew, was forbidden by the fishing regulations, but gave a special charm to the event. After a while we saw a fisherman who was paddling upstream and pulling a “track” inevitably approaching the place where the net was. It was clear that he would hook it with the bait of his spinning rod. Vassilyev began to run along the shore and shout: “Pull out the track, I have “donkas” (the term is explained later) there, you’ll hook them! The man, of course, was perplexed, answering that he “will bypass the donkas, which, of course, on the bottom, that is, why take out the track? Vassilyev quickly found it: “I’ve got a trawl line there!” How it ended, of course, I do not remember. I think the man listened up – there were three of us – some friend of Vassilyev came up to us and stopped by our fire, so the man did not risk messing with the group.
Maybe I also remember it because another, probably “baby” tooth had fallen out and blood was coming out of the empty space, creating ball-shaped clots that coagulated, but since I did not stop the blood, and Vassilyev did not care, and what could he do, he couldn’t take me to a hospital, right? I would spit out another clot, and the wound would open up again-and so I spent the whole night spitting blood, and only in the morning did the bleeding stop.
Судак (Sudak) – Pikeperch.
Ловля судаков на донку, то есть донную удочку, представляла собой интересное по сути дела мероприятие – на конец её, на крючок насаживалась часть плотвицы или подьязика или «салажины», пойманной заранее на поплавковую удочку. Салажина была такой длинной рыбёшкой, которая в других местах называлась «уклейкой». Приманка разрубалась части на три – крючок зацеплялся со спины и полностью прятался в мясе приманки. Судак, как было всем известно, брал приманку со дна, как и все крупные рыбины – поэтому на том же конце в ответвлении лески было грузило из свинца, отлитого в чайной ложке с дыркой на конце. Эта рыба, я говорю о судаках, ловилась иначе, чем, например лещ, тоже клевавший на донку. Но лещ не был рыбой хищной и брал на червя. Леща следовало легонько подсекать, чтобы крючок впился ему в губу, потому что он жевал червя только губами. Для того, чтобы вытащить леща на берег, требовался подсачник, иначе он мог легко сорваться под тяжестью своего тела. Ни в коем случае тянуть за леску из воды его было нельзя. Я за свою жизнь упустил раза три таких рыбин, правда поймал намного больше, усвоив этот нехитрый урок. Судак же заглатывал приманку в желудок целиком, поэтому не нужно было опасаться, что рыбина сорвётся и можно было смело выбрасывать рыбу любой величины, потянув за леску. Ловилась мной на донки эта рыба, кормившаяся преимущественно ночью, хотя изредка она клевала на блесну на спиннинг днём, с регулярностью один раз в час, а поскольку донок стояло штук шесть, то пять судаков обычно изымались на берег за сеанс ловли. Причём иногда крючок приходилось вырывать из внутренностей, выворачивая их наружу – иногда даже это было невозможно сделать и крючок отрезался и оставался внутри рыбины, вынимался только при потрошении: на его место потом привязывался новый.Fishing for a sudak (pikeperch) with a donka, that is, a bottom fishing rod, was an interesting event in itself. On the end of it, on the hook was placed a part of a roach or podyazik (small ide) or salazhina, caught in advance on a float rod. The salazhina was such an elongated fish, which in other places was called “bleak”.
The bait was cut in three pieces – the hook was hooked from the back and completely hidden in the meat of the bait. Pikeperch, as was known to all, took the bait from the bottom, like all big fish – so at the other (bottom) end of the line was a load of lead cast in a teaspoon with a hole in the end. This fish, I’m talking about pikeperch, was caught differently than, for example, bream, also biting on the bottom line. But bream was not a predatory fish and it ate worms. The bream had to be podsekat’, that is slightly twitched by the fishing line to get the hook into its lip, because it chewed the worm only with lips. To pull a bream to the shore you needed a hand net, otherwise it could easily fall off under the weight of its body. Under no circumstances was it allowed to pull it by the line out of water. I’ve lost three such fish in my life, but I’ve caught many more after I learned this simple lesson.
Sudak swallowed the bait in his stomach, without chewing, so you did not have to fear that the fish will snap and you could safely throw a fish of any size by pulling by the line itself. This fish was caught by me with donkas, feeding mostly at night, although occasionally it bit on a spinning rod during the day, with a regularity of one fish per hour, and because there were six rods, five pikeperches were usually taken to the shore during a fishing session. Sometimes the hook had to be torn out of the insides, turning them out – sometimes even this was impossible to do and the hook was cut off and remained inside the fish, only taken out when gutting: a new one was then tied in its place.
Самодельное грузило для донки
/ A homemade load for a donka
Сезон ловли судаков приходился на белые ночи – то есть с июня по начало августа – можно было ловить и в августе, но видно уже было плохо. Тогда приходилось в это время привязывать что-то белое, типа листка бумаги к верху веточки, на которую в расщепленную верхушку вставлялась леска 0,5 – 0,6 миллиметра. Помню, когда я показал этот способ ловли Коле Соколову, мужу моей тётки Тамары, который вырос на Волге – он весьма удивился, но был под впечатлением безошибочности расписания клёва – попадались и по полтора килограмма рыбины. Не было, пожалуй, случая, чтобы приезжали без улова. Когда совсем рассветало, то есть часа в четыре утра, озеро было тихим и гладким как зеркало, на пути домой ещё «кидали» по тростникам спиннинг, вылавливали пару-тройку щук и окуней и приезжали домой часов в 6-7 «усталые но довольные». Комары во время сидения над донками были безжалостные и неуязвимые ни для каких мазей, ни для табачного дыма, поэтому приезжали часто опухшие или расчёсанные в кровь – но это были мелочи по сравнению с рыбацкой удачей. Зато как сладко было потом лечь спать и проспать до полудня или до обеда, зная, что на обед ждёт свежая уха или «жарёха» из наловленной рыбы, а часто и то и другое. Таким вот добытчиком я был, начиная лет с 9-10 наверное.The pikeperch fishing season was during white nights – that is, from June to early August – it was also possible to catch pikeperch in August, but it was already difficult to see things around. Then at that time we had to tie something white, like a piece of paper to the top of a twig, on which a 0.5 – 0.6 millimeter fishing line was inserted into the split top.
I remember when I showed this way of fishing to Kolya Sokolov, the husband of my aunt Tamara, who grew up on the Volga – he was quite surprised, but he was impressed by the unmistakable catching schedule. We used to catch fish of a kilo and a half. I don’t think there was a time when we would arrive home without a catch. When it really dawned, i.e. 4 a.m., the lake was quiet and smooth as a mirror, on the way home we “threw” spinning in the reeds, fished a couple of pikes and perches, and came home at 6 or 7 “tired but happy”. The mosquitoes were merciless and invulnerable neither to any ointment nor tobacco smoke, so we often came with swollen or scratched to the blood faces and hands – but it was nothing compared with the fishing success. But how sweet it was to go to bed and sleep till noon or in the afternoon, knowing that fresh soup or fried fish, often both, were waiting for dinner. That’s the way I’ve been a dobytchik (provider) since I was about 9 or 10 years old.

======

Однажды весной я был приобщён Женькой Макаровым к искусству охоты с острогой на нерестившихся щук. Когда лёд только отмёрз от берега, обычно в начале мая, щука начинала метать икру – для того, чтобы её мальки вылупились раньше других, и, ко времени, когда другие породы рыб отнерестятся и появятся их мальки, чтобы маленькие щурята находили достаточно пищи в виде этих мальков других рыб. Так распорядилась природа и была в этом очень даже и стройная логика.One spring day I was introduced to the art of hunting pike with an ostroga (a kind of harpoon) by Zhenka Makarov. When the ice just melted a bit off the shore, usually in early May, the pike began to spawn – so that its fry would hatch before the others, and, by the time the other species of fish spawn and their fry would appear, so that the little pike fry would find enough food in the form of these fry of other fish.
So nature decreed, and there was a whole lot of logic in it.
Щука, когда нерестится, то обычно «матка» – здоровенная рыбина в несколько килограммов, «ходит», вымётывая икру, на мелководье кругами, а вокруг неё ходят с десяток «отцов», поливающих «молокой», то есть спермой, высаженную ей икру. Обычно это её плавники торчат над водой, тогда как мелкие самцы копошатся сбоку и их почти не видно. Надо было подобраться в болотных сапогах на разумное расстояние, метра в три, чтобы не спугнуть «гнездо», и метнуть острогу в середину «матки». Что я один только раз и сделал в своей жизни. Но сделал не совсем ловко и попал в хвост рыбины, прибив его к дну.When a pike spawns, usually the “mother” – a huge fish of several kilograms – “walks” in shallow water in circles, while up to a dozen “fathers” walk around her, pouring “milk or milt”, that is sperm, on the eggs planted by her. Usually it is her fins sticking out over the water, while the smaller males swarm to the side and they are almost invisible. I had to get close in my wading boots at a reasonable distance, about three meters, so as not to scare off the “nest”, and to throw the ostroga into the middle of the “mother pike”. Which I did only once in my life. But not quite cleverly and hit the tail of the fish, nailing it to the bottom.
Обычно щука убивается вследствие точного удара, но, поскольку мой удар таковым не был, я попал ей в позвонок её хвоста, она не умерла, а бурлила воду вокруг себя наверное в течение минут тридцати, и я не знал, что с ней делать – пытался схватить её, одновременно прижимая острогу ко дну, но это не сильно удавалось, бил её сапогом, не попадал, но не помню уж, что в результате её доконало, только рыбина затихла, наверное уже после минут сорока, проведенного в такой схватке. С собой у меня в нагрудном кармане была шариковая ручка шести цветов, я зацепил щуку за жабры прищепкой этой ручки, прищепка тут же сломалась, но я успел схватить её под жабры и так вот – с острогой в хвосте и держа за голову, потащил к берегу, до которого было метров двадцать всего. На берегу пытался переломить ей хребет, что было невозможного – животина казалась огромной, да такой и была для меня. То ли я размозжил ей в конце концов голову каблуком болотного сапога, то ли убил как ещё, но она перестала брыкаться, и я, стараясь держаться канавы (способ ловли был, знамо дело, запрещённым), потащил рыбину домой.Usually a pike is killed by a precise blow, but since my blow was not like this, I hit it in the vertebra of its tail, it did not die, but the water around it was bubbling for probably thirty minutes, and I did not know what to do with it. I tried to grab it, simultaneously pressing the spear to the bottom, but it was not very successful, I hit it with my boot, but I do not remember what finally finished it, only the fish was quieted, probably after forty minutes, spent in such a fight.
I had a six colors ball pen in my breast pocket, I hooked the pike by the gills with the spin of the pen, the spin broke right away, but I managed to catch it under the gills and I dragged it with an ostroga in the tail and holding its head to the shore, the distance was twenty meters.
On the shore I tried to break its backbone, which was impossible – the animal seemed huge, and so it was for me, a small boy. Either I smashed its head with the heel of my wading boot, or somehow killed it, but it stopped kicking, and I dragged it home, trying to drag it along the ditch (it was forbidden to catch fish in this manner, of course).
Вот канава, по которой я волок щуку. Фото мая 2007 года. / Here’s the ditch where along I dragged the pike. Photo of May 2007.
Было мне лет 10 и росточка не так уже и большенького, поэтому, когда я всё-таки приволок это чудовище домой, которое, будучи взвешенным на безмене, оказалось весом в 3 кило 700 граммов, то удивлению родных не было предела и создало мне репутацию настоящего рыбака. На следующий год, когда я снова собрался совершить «рецидив», острогу у меня отобрал живший на берегу мужик. Потом ему отрезало поездом ногу – надо же так было напиться, чтобы попасть под поезд, который ходил едва ли раз в час. В нашей семье его иначе никто и не вспоминал, как «тот мужик, что отобрал у меня острогу». Потом его мать, кстати, поселилась в соседней с мамой квартире на Маяковского и один раз он с собутыльниками и будучи уже с отрезанной ногой, на протезе, выпивал и шумел в этой квартире, а Васильев вызывал, или грозится вызвать милицию – но это было уже, когда я был студентом и приезжал из Петрозаводска.I was about 10 years old and not so big, so when I still brought this monster home, which, when weighed on the spring balance, turned out to weigh 3 kilograms 700 grams, then the surprise of my relatives had no limits and gave me a reputation as a real fisherman.
The next year, when I was about to “relapse” again, a man who lived on the shore took the ostroga from me. Then he got his leg cut off by a train – he had to get so drunk that he was hit by a train that ran barely once an hour. No one in our family ever remembered him otherwise but “the guy who took away my ostroga. Then his mother, by the way, moved into the apartment next door to my mother’s on Mayakovsky Street, and once he drank and made noise in that apartment with his drinking buddies, and having already had his leg cut off while wearing a prosthesis, and Vassilyev called, or threatened to call the police – but that was when I was a student and came to visit from Petrozavodsk.
Дом, в котором жил мужик, отобравший у меня острогу. Снимок мая 2007 года. / The house where the man who took the ostroga from me lived. Photo from May 2007.
Тут надо сказать о том эпизоде, когда вместе с этим Серёжкой Петровым, с которым каким то хитрым образом мы сохранили связь уже и после того, как я «съехал» из Тункала, оказались вместе в одно прекрасное утро «на рыбалке». Это мероприятие обернулось в жуткую пьянку, может быть и первую в моей жизни. Оно мне запомнилось навсегда. Ещё и не позавтракав, мы поехали с ним на «нашей» лодке с «необрезной» кормой на Первую скалку вначале, в безмятежно безветренный солнечный день.Here I should mention the episode when, together with Sergei Petrov, with whom du to some twist I somehow kept in touch even after I had “moved out” of Tunkala, we ended up together one morning “on a fishing trip”. This event turned into a horrible drunk, maybe the first in my life. I will always remember it. Without even having had breakfast, we went with him on “our” boat with a “noncut” stern on the Pervaya Skalka (First cliff) to start, on a serene, windless, sunny day.
Мы выгрузились там часов в 7 утра, когда никаких купальщиков ещё и не могло быть. Серёжка достал бутылку красного вина (а может и две), и это вино мы выпили сразу же, заев какими-то помидорами с хлебом. Посидели минут десять на Первой скалке, после чего погребли, совершенно пьяные, через озеро, зеркально-голубое и безмятежное, и я захмелел так сильно – полбутылки креплёного вина на подростковый пустой желудок было явно много, что пел песни и орал на всё озеро. Слава богу, мы доплыли до скалы «Нептун» и там я вырубился сразу же, блевал и отлёживался, благо это было на берегу. Годков мне было может десять от роду, ну а Серёжке  Петрову может быть было тринадцать лет. Это и была моя первая пьянка «до усрачки», когда ничего не соображаешь. Мог бы запросто тогда утонуть посреди Волковского, оно же Хюмпельское, озера. Но бог миловал.We unloaded ourselves there at about 7:00 a.m., when there couldn’t have been any bathers yet. Seryozhka got a bottle of red wine (or maybe two), and we drank it right away, eating some tomatoes and bread. We sat on the Pervaya Skalka for about ten minutes, and then we rowed the boat, completely drunk, across the lake, mirror-blue and serene, and I got so tipsy – half a bottle of fortified wine on an empty teenage stomach was clearly too much – that I sang songs and yelled all over the lake. Thank goodness we made it to Neptune Rock and there I passed out right away, throwing up and laying down, thank goodness it was on the shore. I was maybe ten years old, and Sergei Petrov may have been thirteen. That was my first adventure of being dead drunk, when you don’t know what you’re doing. I could have easily drowned in the middle of Lake Volkovskoe, aka Hympelskoe. But God had merci of me.
Как я пишу в своих мемуарах, многие парни из посёлка Совхозное шоссе отсидели в исправительных лагерях. Был, например, такой Иванов Володька, так у него и отец тоже сидел. Этого Иванова расстреляли (по тем слухам, что до нас дошли), охранники с вышки уже после освобождения, когда он заявился принести подарки и/или выпивку друзьям, оставшимся в неволе. Потом был Башкиров, тоже вернувшийся из лагеря в гробу. По сути дела, из десятка знакомых все прошли тюрьму, и даже Федя Курбатов, человек, в общем-то совершенно мирный и беззлобный, побывал в лагере, но уже из-за ссоры с женой. Что приводило парней моего круга и возраста к лишению свободы и к осуждению? Большинство, конечно, было из «неполных» семей, как Серёжка Петров. Но это совсем не было правилом – ни «безотцовщина» Женька Макаров, ни Вовка Калинников (последний даже вышел в «начальники» локомотивного депо), не только не сидели, но даже и в милицию-то не приводились. Были сидельцы и из «полных», но, как правило, многодетных. Как были и такие многодетные семьи, например Оноховы, где никто из семьи не сидел, и тоже ни разу не забирался в милицию. И Оноховы даже славились своей трудовой «железнодорожной» династией. А вот у Буториных, вроде, сидели все мужики, там было три парня и три сестры. Два мужика сидели точно и их сестра Рая – железно. За убийство мужа.As I write in my memoirs, many of the guys from the Sovkhoznoye Chausée village did time in penal camps. There was Ivanov Volodka, for example, whose father was also in prison. This Ivanov was shot (according to the rumors that have reached us), by tower guards after his release, when he showed up to bring gifts and/or booze to his friends who remained in custody. Then there was Bashkirov, who also returned from the camp in a coffin. In fact, out of the dozens of people I knew, everyone went through prison, and even Fedya Kurbatov, a generally perfectly peaceful and kind man, was in camp, but because of a quarrel with his wife. What drove guys my age and circle to imprisonment and conviction? Most, of course, were from incomplete families, like Sergei Petrov. But this was not the rule at all – neither “fatherless” Zhenka Makarov, nor Vovka Kalinnikov (the latter was even made head of the locomotive depot), not only were not in jail, but they were never even brought to the police. There were some convicts from “complete families”, but usually from families with many children. But, again, there were families with many children, such as the Onokhovs, where no one in the family was in jail, and none of them were ever taken to the police either. And the Onokhovs were even famous for their labor “railroad” dynasty. But the Butorin family, I think, had all the men in prison, there were three guys and three sisters. Two men were in prison for sure, and their sister Raya – ironclad fact she was there. For killing her husband.
Дом, где жили Оноховы, Ивановы и Курбатовы. Сейчас он целиком принадлежит Юре Курбатову, мужчине примерно лет 70. / The house where the Onokhovs, Ivanovs, and Kurbatovs lived. It now belongs entirely to Yura Kurbatov, a man about 70 years old.
Оноховы жили очень-очень бедно на первом этаже единственного «каменного» дома на Совхозном шоссе. Их окна выходили на озеро, хотя в самом деле смотрели на сараи. В семье было человек восемь в двух комнатах. Я помню два эпизода из жизни их семьи. однажды Славка Онохов (мой ровесник или немного постарше) с гордостью заявил мне, что «Оноховы, хоть все и говорят, что живут бедно», а «вот шкаф зеркальный купили». И я видел этот шкаф, но никак не мог понять, что такого особенного в зеркале, вделанном в дверцу шкафа, как и того, чем тут именно нужно гордиться. Ещё у Оноховых была пластинка с частушкой про «Ивановну», ткачиху, которую наградили медалью Героя Социалистического труда. От частушек настоящих, конечно, там ничего не было, а была какая-то патриотическая дурь, о чём-то типа прославления героев труда. Там была строчка: «А у Ивановны звезда горит».  То есть имелось в виду, что какую-то простую работницу наградили званием Героя соцтруда и вручили золотую звезду, которая горела на груди, когда на неё падал свет. Оноховы клялись и божились, что они поцарапали пластинку именно в том самом месте (хотя как это можно было сделать без оцифровки записи, которой тогда по понятным причинам не существовало, или хотя бы без рассмотрения пластинки на 75 оборотов под микроскопом я решительно не понимаю). Но они упорно утверждали, что заменили слово «звезда» на звучащее примерно так же, но означающее женский половой орган в грубой интерпретации. Мне лично ни разу не показалось, что я слышал именно это слово – просто да, на причинном для пластинки месте был сбой… Что это была за песня про Ивановну я даже в сегодняшнем Интернете не сумел найти ни одного следа… Да так ли это важно? – написал я в 2007 году. Ан нет! Вот в ноябре 2016 набрал я слова «песня» и в кавычках: «А у Ивановны звезда горит» и сразу же нашёл. Песня так и называется.The Onokhovs lived very, very poorly on the first floor of the only “stone” house on Sovkhoznoye Highway. Their windows looked out over the lake, though they actually looked out over the barns. There were eight people in the family in two rooms. I remember two episodes in the life of their family. Once Slavka Onokhov (my age or a little older) proudly told me that “the Onokhovs, even though everyone says that they live poorly,” but “here’s a mirror wardrobe they bought”. And I saw this closet, but I couldn’t understand what was so special about the mirror in the door of the closet, or what exactly it was that they should be proud of. The Onokhovs also had a record of a ditty about “Ivanovna,” a weaver who had been awarded the Hero of Socialist Labor medal. There were no real ditties, of course, but some kind of patriotic crap about something like glorification of labor heroes. There was a line: “And Ivanovna’s star is on fire.” That is, it meant that some simple woman worker had been awarded the title of Hero of Socialist Labor and given a gold star that burned on her chest when the light fell on her.
The Onokhovs swore and avowed that they had scratched the record in that very spot (although how it could be done without digitizing the record, which for obvious reasons did not exist then, or at least without examining the record at 75 revolutions under a microscope I do not understand). But they stubbornly claimed to have replaced the word “zvezda” with a word that sounded about the same (pizda), but meant the female genital organ in a crude interpretation (cunt that is). At no time did I personally think I heard that exact word — just yes, there was a glitch at the spot on the record… What was that song about Ivanovna I couldn’t even find a trace of on today’s Internet… Does it really matter? – I wrote in 2007. But no! Here in November 2016 I typed the words “song” and in quotation marks: “And Ivanovna’s star is burning” and immediately found it. That’s the name of the song.
Крестиком помечено место, где мы установили сачок.
Со Славкой мы один раз договорились, мне уже было 16 лет примерно, пойти на рыбалку почти в Туокслахти, пешком, ранней весной, едва сошёл снег, но на озере ещё был лёд. Причём с ночёвкой. Но я знал, что мать ни за что меня с ним не отпустила бы, поэтому отпрашиваться не стал, а решил просто пойти явочным порядком, а там как получится, заночуем, так ладно. Главное, чтобы с рыбой пришёл. Славку я встретил у магазина на Маяковского, он был в болотных сапогах и в кармане штанов у него торчало по бутылке водки в каждом. В руках он нёс буханку хлеба и две банки кильки в томате. «Дело намечается скверное» – подумал я сразу же. По бутылке водки на наши неокрепшие души и организмы было слишком много по всем параметрам. Но вслух я ничего не сказал. Потом мы пошли со складывающимся сачком, через Красный (Горбатый) мост, которому горб срезали уже позже, до речки, которая текла из так называемого «Колхозного» озера в Хюмпелянярви. Срубили топором длинную жердь и повесили сачок на её конец. Тренога для этой жерди, которая работала как рычаг, уже была кем-то установлена. Прошло некоторое время, и мы поняли, кем. Потому что пришёл мужик, по всей видимости из Туокслахти, и стал претендовать на неё, говоря, что он её сделал. Славка что-то ему сказал типа, что на ней не написано, что она твоя, так что иди, мол, отсюдова. Мужик был щупленький и спорить не стал. Куда-то испарился, но мог бы легко и за подмогой в посёлок сходить и тогда бы нам не поздоровилось. Когда мы уже изрядно выпили и закусили, так пока ничего и не поймав, Славка вспомнил про него и, охмелевший и осмелевший, заявил, что вот, мол, нашёлся тут, выступал. Мол, стукнули бы по затылку топориком, да и пустили бы по речке в озеро. Так вот, в случае прихода подмоги с тем мужиком то же самое ведь могли и с нами сделать. Место было совершенно безлюдное, к тому же начало смеркаться.We once agreed with Slavka, when I was 16 years old, to go fishing in Tuokslahti, on foot, in early spring, when the snow had barely gone on earth, but there was still ice on the lake. And with an overnight stay. But I knew that my mother would never let me go with him for a whole night, so I did not ask her permission to go, but decided take off just like this, without notice, and then as it turned out, we would spend the night, so okay. The main thing was to come back with the fish. I met Slavka in front of the store on Mayakovsky Street. He was wearing wading boots and had a bottle of vodka in each of his pants pockets. In his hands he was carrying a loaf of bread and two cans of sprat in tomato. “This is going to be bad,” I thought at once. A bottle of vodka for our immature souls and bodies was too much for all intents and purposes. But I said nothing aloud. Then we went with a folding net, over the Red (Humpy) Bridge, whose hump was cut later, to the river, which flowed from the so-called “Kolhozny” lake to Hympelänjärvi. We cut down a long pole with an axe and hanged a net on its end. A tripod for this pole, which worked as a lever, was already installed by someone. Some time passed, and we understood by whom. Because a muzhik (man) came in, apparently from Tuokslahti, and started claiming it, saying that he had made the tripod. Slavka told him that there was no name on the tripod so you can fuck off. The man was puny and did not argue. He vanished somewhere, but he could have easily gone to the village for help, and then we would have been in trouble. When we had drunk a lot and had a snack, and still had not caught anything, Slavka remembered him and, giddy and courageous, said that he had too pesky and brave and told bullshit. He boasted that we would hit him on the back of the head with an axe and let him float down the river into the lake. Now, if the muzhik came back with a little help from his friends, they could easily have done the same to us. The place was completely deserted, and it was starting to get dark.
Я помню, что мы с ним, установив сачок на треногу и на шест, потом сели выпивать и закусывать килькой в томате. Поймали пару налимов, небольших. Водку, к счастью, не допили. И, видя, что больше ничего не ловится, потопали с сачком и шестом к горбатому мосту. Там тоже ничего не ловилось, выпили ещё, Славка задремал, дело было к одиннадцати вечера. Я взял налимов в сумку и потопал домой. Пришёл вовремя, никто дома ничего не заметил, а Славка, видимо, допил всю водку, а это было больше бутылки на одного, и заснул мертвецки в своей фуфайке, тёплых, может и ватных брюках прямо у моста на берегу озера. Как он потом мне со смехом рассказывал, очнулся он на другой стороне линии, уже утром. На меня не только зла не затаил за то, что я его бросил, но даже упрёка не высказал. Хороший, незлобивый парень был. Может и жив сейчас.  I remember that he and I set the net on a tripod and on a pole, then sat down to drink and eat a sprat in tomato. Caught a couple of burbot, small ones. As to vodka, fortunately, we didn’t finish it. And, seeing that there was nothing else to catch, we went with a net and a pole to the humpback bridge. There was nothing to catch there either, we drank some more, Slavka dozed off, it was about eleven o’clock in the evening. I took the burbot in my bag and went home. I arrived on time, nobody at home noticed anything, and Slavka, apparently, drank all the vodka, and it was more than a bottle for one person, and fell asleep dead in his fufayka (cotton pudded coat) and warm, maybe even cottoned pants right by the bridge on the lake shore. As he jokingly told me later, he woke up on the other side of the railroad line in the morning. Not only did he not hold a grudge against me for abandoning him, but he did not even utter a reproach. He was a good, kind guy. Maybe he’s alive now.

Нельзя обойти молчанием и такой браконьерский вид рыбной ловли, как хождение с бреднем. Бредень, который мы использовали, назывался “курица”.
Я поискал в интернете эту снасть, и самое близкое, что нашёл, было одно “орудие пресноводного рыболовства у латышей и западных финнов”. Практически один к одному наш бредень был таким, как на картинке оттуда.
One cannot remain silent about such a poaching type of fishing as going with a dragnet. The dragnet we used was called “kuritza” (chicken). I searched the Internet for this tackle, and the closest thing I found was one “freshwater fishing tool of the Latvians and the Western Finns”. Almost completely the same dragnet was like the one in the picture from the link.

 

С той разницей только, что там, где цифра 2, палки тоже складывались в сторону цифры 5. Получалось всего пять палок, толщиной каждая по 5 см. примерно. Крылья “курицы” было каждое примерно по два метра. Весило это всё с сеткой килограммов 15. Сеть была мелкая, примерно в сантиметр ячейка. Металлические части для бредня заказывались где-то в мастерской типа вагонного депо или восстановительного поезда за бутылку. Тогда это была самая ходовая валюта. Курица хранилась у Женьки Макарова дома, потому что его жилище стояло ближе всего к озеру. Метрах в 300. Для проведения операции требовалось три человека. Все были в одежде, которой было не жалко, разумеется, резиновых комбинезонов по грудь у нас не было, да мы о таких и не слыхали. В воду залезали в кедах, каких-то старых брюках и лучше всего для верхнего предмета одежды подходила фуфайка. Она оставалась сухой по крайней мере где-то от сосков и как-никак грела. У кажого из нас был за спиной солдатский вещмешок для рыбы, под названием “сидор”. Он завязывался лямками сверху.The only difference was that where the number 2, the sticks were also folded toward the number 5. There were a total of five sticks, each about five centimeters thick. The wings of the “chicken” were each about two meters long. All this with the net weighed about 15 kilos. The net was small, about a centimeter of the cell. The metal parts for a dragnet were ordered somewhere in a workshop like a wagon depot or a restoration train for a bottle of vodka. It was the most traded currency back then. The “kuritza” was kept at home of Zhenka Makarov, because his dwelling was closest to the lake. About 300 meters away. The operation required three men. We all wore clothes that we did not feel sorry to waste, of course we had no rubber overalls up to a chest, and we had never even heard of them. We went into the water in sneakers, some old pants, and the best thing for the outer garment was a fufayka coat. It stayed dry, at least up to our nipples, and somehow warmed us up. Each of us had a soldier’s bag, called a cider, behind our backs to carry the fish. It was strapped to the top.
солдатский “сидор” – soldier’s bag called “sidor”
В воду залезали “на Морозова” (я по-ошибке написал на карте “У Макарова”), и двигались в сторону Первой скалки. Способ ловли был нехитрым. Крупная рыба, чаще всего щука, стукалась в одно из крыльев бредня. Услышав этот стук надо было одновременно сводить крылья снасти и поднимать их вверх. Очень редко, но случалось, что рыба выскакивала из бредня или успевала выскочить вперёд до того, как крылья сводились и поднимались. У щуки потом обычно ломался хребет и кто-то из нас клал рыбину в свой рюкзак. Попадались ещё, конечно, окуни, плотва и подлещики. Их просто засовывали в сидоры и шли дальше.In the water we climbed “at Morozov’s” (I mistakenly wrote on the map “at Makarov’s”), and moved toward the Pervaya Skalka. The method of fishing was simple. Big fish, most often pike, were knocking on one of the wings of the dragnet. Hearing this knock it was necessary to simultaneously bring together the wings of the net and lift them up. Very rarely, but it happened that the fish jumped out of the dragnet or had time to rush out before the wings were folded and lifted. A pike’s backbone was usually broken by one of us, and somebody who did it put the fish in our backpack. We also caught perch, roach, and small bream, of course. We just put them in our sidors and kept going.

Маршрут нашего следования с бреднем. На гуглевской карте кто-то написал “Вторая скалка” на месте мыса Хуйккониеми. Законный вопрос: “Если там вторая, то где первая? Она же должна быть рядом со второй по логике”. The itinerary of our trip with the dragnet. On the Google map, someone wrote “Vtoraya Skalka (The Second cliff) at the place of Cape Huikkoniemi. Legitimate question: “If there is the second one, where is the first one? It should be next to the second one logically”.

Следующим этапом была Глинка. Там под водой били два или три холодных ключа, которые сразу же ощущались нами на уровне паха. Там же было несколько ям глубиной с полметра. Если тута угодишь, то можешь скрыться под водой “по шейку”, если не глубже, но, по счастью, мы знали их местоположение. Название “Глинка” было условным, имело хождение только в нашем посёлке Совхозное шоссе. Берег там действительно был глинистым, и когда-то на самый берег можно было проехать на машине типа “Cоветский джип”, то есть “Уазик”. Потом мы шли на место нашего купания, Первую скалку, потом на Вторую. Там были ещё Третья, Четвёртая и даже, по-моему Пятая скалка, но, опять же, так эти простые небольшие камни на берегу назывались только мальчишками нашего поселка. За Второй скалкой начиналась довольно плодотворная в смысле уловов губа, где наши вещмешки сильно пополнялись. Конечным пунктом похода с “курицей” было болотце у горы Рувенмяки. Опять же, никто не знал названия горы, а болотце вообще никак не называлось, потому что оно образовалось после того, как была построена железная дорога из Петербурга. До этого оно было частью озера. Под железной дорогой была проложена пара труб большого диаметра, и уровень воды в болоте регулировался естественным образом, как сообщающиеся сосуды. Когда в озере вода была высокой, а в болотце ниже, то туда доливалось, а когда уровень Хюмпельского озера опускался, то болотце понижалось до трубы и таким и оставалось.The next stage was called “Glinka”. There were two or three cold springs under the water, which we immediately felt at groin level. There were also several holes half a meter deep. If you could get there, you could submerge under water up to your neck, if not deeper, but luckily, we knew their location. The name “Glinka” was a conventional one, used only in our village of Sovkhoznoye Chaussée. The shore there was indeed clay, and once upon a time you could drive to the very shore in a Soviet Jeep, that is, Uazik type car. Then we walked to our bathing spot, Pervaya Skalka, then to the Vtoraya Skalka. There was also the Third, Fourth, and even, I think, the Fifth skalkas, but then again, that’s what these simple little rocks on the shore were called only by the boys in our village. Behind the Vtoraya Skalka started a rather fruitful water space in terms of catches, where our duffel bags were greatly replenished. The final point of the hike with the “kuritza” dragnet was the swamp near Mount Ruvenmäki. Again, nobody knew the name of the mountain, and the boggy pond had no name at all, because it was formed after the railroad from Petersburg was built. Before that it was part of the lake. A couple of large diameter drainpipes were laid under the railroad, and the water level in the swamp was regulated naturally, like communicating vessels. When the water was high in the lake and lower in the swamp, it was refilled, and when the level of Humpölänjärvi Lake was lowered, the swampy pond was lowered to the pipe and remained so.
Чем болотце привлекало нас? Тем, что там водились, и, похоже это было единственное место в озере, караси. Не такие крупные, как в озере Айранне, но попадались и размером с чайное блюдечко. После чистой воды озера мы вступали сразу же в зловонную жидкость и топтали ил затхлого пруда. Караси ловились совсем по-другому, чем другая рыба. Первый проход с бреднем мало что давал, ну, там, пару рыбин. Зато второй и третий по тому же месту приносил уже десятки карасиков. Потом, набив вещмешки почти до отказа, мы ещё раз делали проход метров в сто по чистой воде озера, чтобы помыться, так сказать, после чего курицу складывали и шли через лес к дому Женьки Макарова, где переодевались в сухую хорошую одежду.What was it about the swamp that attracted us? Because there were karasi (crucian carps) there, and it seemed to be the only place in the lake where they thrived. Not as big as in Airanne Lake, but some were as big as a tea saucer. After the clear water of the lake, we stepped right into the stinky liquid and trampled the silt of the musty pond. The carp were caught very differently from the other fish. The first pass with a dragnet did not give much, well, a couple of fish maybe. But the second and third pass on the same place brought dozens of crucians. Then, with sidor bags almost full, we once again made a pass of a hundred meters in the clear water of the lake to wash ourselves, so to speak, and then folded the kuritza and walked through the woods to the house of Zhenka Makarov, where we changed into dry good clothes.

Снимок болотца и горы Рувенмяки в 1910 году. Примерно к середине 1960х жители тех домов, что иображены у горы, получили квартиры в поселке совхоза-техникума, что за горой, поэтому дома стояли пустыми, и мы вдоволь полазили по ним. Потом все здания, как водится, сгорели в один прекрасный день. A picture of the swampy pond and Ruvenmäki mountain in 1910. By about the middle of the 1960s, the residents of the houses pictured by the mountain got apartments at the state farm-technical school village behind the mountain, so the houses were empty and we had a chance to explore them to our heart’s content. Then, as usual, all the buildings burned down one day.

Я мог бы долго ещё писать об озере, на котором провёл, если суммировать всё время, буквально годы. Мог бы написать о других способах ловли – на мормышку, например. О том, как мы коптили выловленных лещей недалеко от дома Женьки Макарова, как купались с лодок и на Первой скалке. Всё это – тема моих мемуаров, которые в основном, в части детства и подросткового возраста мной написаны, но всё время дополняются, потому что какие-то детали всё время всплывают в памяти.I could write for a long time about the lake where I spent, to sum up all the time, literally years. I could have written about other ways of fishing – with mormyshka, for example. About how we smoked the bream we caught near the house of Zhenka Makarov, how we swam from boats and on the Pervaya Skalka. All this is the subject of my memoirs, which are mostly about my childhood and adolescence, but are always supplemented because some details keep popping up in my memory.
Я завершу рассказ об озере Хюмпелянярви галереей из четырех фотографий, снятых рядом с горой Рувенмяки и с неё. Две из них (вторая и третья – мои и датируются июлем 1982 года). Первая снята предположительно в период с 1910 по 1919 год Лииной Кантель, и озаглавлена: “Железная дорога между озерами Хюмпелян и Кармалан”. Слева на горке находится дом, с которым у меня тоже связаны воспоминания, но здесь я не буду сильно удлиннять свой рассказ, повествую об эпизоде. На карте 1925 года это место помечено неразборчиво. Я прочитал его как Kauneniemi и не знаю, идёт ли речь о фамилии семьи, которой принадлежал дом, или так называлось место. Потому что niemi обозначает “мыс” и вполне может быть топонимом. Я надеюсь, что, когда я дам ссылку на свой пост в группу Sortavala valokuvina ja tarinoina кто-нибудь мне в этом поможет.I will conclude my story of Lake Hympölänjärvi with a gallery of four photographs taken near and from Mount Ruvenmäki. Two of them (the second and third are mine and are dated July 1982). The first one was taken presumably between 1910 and 1919 by Leena Kantell, and is entitled: “The railroad between Hympölän and Karmalan lakes”. On the left side of the hill is a house with which I also have memories, but here I will not lengthen my story too much, narrating the episode. On the 1925 map this place is marked illegibly. I read it as Kauneniemi, and I don’t know if it’s the name of the family that owned the house, or the name of the place. Because niemi means “cape or peninsula” and could very well be a toponym. I hope that when I link my post to the Sortavala valokuvina ja tarinoina group someone will help me with this.
Последняя, цветная, взята из Интернета и снята с подножья горы Рувен, противоположной изображению 1910 года уже в 2010е годы. Озеро так же прекрасно, как и в лучшие годы моей жизни.The last one, in color, was fished in the Internet and was taken from the foot of Mount Ruven, from the side opposite to the 1910 image. It was photographed in the 2010s. The lake is as beautiful as it was in the best years of my life.

Leave a Reply